Именно в неведомом океане помещается остров, названный автором «Плавания святого Брендана» «землей, обетованной святым». Этот остров вполне соотносится с описанием «Нового Иерусалима, который нисходил с неба от Бога» в последнем видении Апокалипсиса (21:9–22:5) [422]. Так прежде всего говорится, что этот остров окружен невероятным светом (circumfulsit nos lux ingens – «высший свет засиял вокруг нас»), своей яркостью не похожим ни на что другое. В привычном материальном мире светила не способны светить постоянно (Быт. 1:14–16) и всегда оставляют некоторые места в тени из-за ограниченного характера своей материальной природы: ввиду того, что светила представляют собой внешние силы, направленные на поверхность, а их свет может стать невидимым. Но на данном острове свет подобен тому, что открывается Иоанну в городе Апокалипсиса, ему не требуется ни солнца, ни луны, ибо это сам Господь (Dominus noster Jhesus Christus lux ipsius est) освещает его обитателей (Откр. 22:4–5). Кроме того, это «земля, невероятно обильная травами и плодами», где путешественники, по словам Баринда, «не видели ни растений без цветов, ни деревьев без плодов». Все это очень напоминает «древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой», то есть также не затронутое сменой времен года (Откр. 22:2). Во-вторых, следует отметить упоминания драгоценных камней (lapides enim ipsius preciosi generis sunt), подобных Новому Иерусалиму, светящемуся подобно драгоценному камню (Откр. 21:11), и «основания стен которого также украшены всякими драгоценными камнями» (Откр. 21:19–21). В-третьих, в центре острова путники обнаруживают реку, пересекающую остров с востока на запад, точно такая же река протекает и через небесный город (Откр. 22:1). В-четвертых, на острове монахи не нуждаются ни в одежде, ни в еде и питье, то есть не испытывают всех тех потребностей, которые олицетворяют собой несовершенство и моральное разложение, последовавшие за грехом. В небесном же городе не может быть никаких знаков несовершенства и греха, ибо «не войдет в него ничто нечистое, и никто преданный мерзости и лжи» (Откр. 21:27). В-пятых, к Баринду на острове приближается некая ангельская фигура, «муж в грандиозном сиянии», обратившаяся к нему и к его спутникам по именам и рассказавшая об особенностях этого места. Совершенно так же и в Откровении (например, 21:9) ангел, появляющийся перед Иоанном, знает его имя и объясняет ему его видения. Еще одной точкой соприкосновения между островом и небесным городом становится отсутствие какого-либо разделения суток на день и ночь. На острове ввиду того, что он не освещается материальным светилом, нет ночи (Dies namque est semper), что опять повторяет Апокалипсис: «И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их; и будут царствовать во веки веков» (22:5).
Существует и еще одна менее очевидная черта, объединяющая обетованную землю Брендана и Новый Иерусалим. В рассказе Баринда о его пребывании на острове дважды упоминается число «пятнадцать». Многие авторы, работающие с Navigatio, отмечали, что эти числа несут определенную смысловую нагрузку в общем контексте, но достаточно сложно понять, какое именно значение пытался вложить автор в свое произведение, используя то или иное число. Согласно гипотезе Т. О’Лаухлина [423], использование числа «пятнадцать» в данном случае восходит к Formulae Spiritalis Intellegentiae Eвхерия Лионского, одному из наиболее часто используемых в этот период, особенно в Ирландии, трудов по экзегезе. В своей книге последний так говорит о «пятнадцати»: «Это относится к пятнадцати ступеням храма Соломона, ибо есть пятнадцать псалмов, названных песнями восхождения»: он приводит первые строчки первого (Пс. 119) и последнего (Пс. 133) из этих псалмов. А использование компиляторами Navigatio этих псалмов в семнадцатой главе может косвенно свидетельствовать о подобном замысле. В таком случае, если мы принимаем это объяснение «пятнадцати», то сам по себе остров, который монахи так и не могут обойти даже за пятнадцать дней, следует рассматривать как прообраз храма. При этом сами Баринд и Брендан не говорят о храме и не высказывают своего недоумения по поводу его отсутствия, ведь Христос лично присутствует там и являет собой его храм. Равно не нужен храм и в небесном граде, ведь говорит Иоанн: «Храма же я не видел в нем; ибо Господь Бог Вседержитель – храм его, и Агнец» (Откр. 21:22).
После преодоления туманной завесы герои оказываются в совершенно ином, незнакомом и отличном от привычного для них мира. Самой общей и, пожалуй, основной чертой земли, обетованной святым, выступает отсутствие каких-либо границ: здесь не ограничен день, всегда светло, героев не мучит ни голод, ни жажда, им не страшен холод, и все их потребности оказываются удовлетворены. Гораздо существеннее, впрочем, это проявляется в ограничениях материального пространства и времени, то есть того пространства и времени, которые появились вместе с созданием всего сущего, как это рассказывается в Бытии. Пространство и время, существующие на острове, не соотносятся буквально с пространством и временем нашего мира. В отличие от всех других островов, которые легко можно обойти вокруг, именно на острове, где находится земля, обетованная святым, можно идти в течение пятнадцати дней и все же не обнаружить конца. Так же обстоит дело и с проблемой времени: Баринд и сопровождающие его монахи думают, что провели на острове только пятнадцать дней, но вскоре им сообщают, что время, которое они провели на острове, равно земному году. Само течение времени просто-напросто не воспринимается адекватно, ведь на острове всегда день, а потому нет разграничения света и тьмы, дня и ночи, кроме того, они избавлены от всех физических потребностей (как, например, внутреннее ощущение времени, определяемое чувствами голода и жажды), вследствие чего здесь нет и собственно времени.
Оставив обетованную землю, странники опять должны преодолеть завесу тумана, разделяющего два измерения. Их возвращение, подразумевающее и возвращение в земное пространство и время, сразу же четко обозначено в тексте в словах монахов, встречающих их. Они снова оказываются в монастыре, но теперь уже знают о том, что очень близко к этому монастырю, то есть к любому другому (идеальному) монастырю Ирландии, находятся ворота рая (porta paradisi). Данный эпизод напоминает фрагмент, рассказывающий о видении Иакова, который, достигнув чудесного места, понял, что он достиг дома Божьего и видел «врата небесные» (porta caeli) (Быт. 28:17). Исходя из этой явной реминисценции, а также аллюзии на образ Эдемского сада и фигуру херувима, поставленного там, дабы охранять путь к дереву жизни (Быт. 3:24), Д. Брэй высказала предположение, что образ острова «Плавания» вполне сопоставим с земным Эдемом, изобильным садом без голода, болезней и бедности [424].
Если в «Плавании святого Брендана», как считает Т. О’Лаухлин, образы Эдема являются побочными и призваны дополнить картину, почерпнутую из Апокалипсиса [425], то в текстах «Приключение Коннлы» (Echtrae Chonnlai) и «Плавание Брана» (Immram Brain) Эдем служит прототипом для представленного образа некоего райского мира, близкого по характеристикам к «Земле, Обетованной Святым».
Оба текста утверждают мысль о том, что люди иного мира, áes síde – это потомки Адама и Евы до грехопадения. Они зачаты без греха и живут в совершенном мире и гармонии, в которой жили бы и все мы, если бы наши прародители не согрешили. Само описание этого мира образует любопытную параллель с гиберно-латинской книгой чисел (Liber de Numeris), где описываются радости небес – Uita sine morte, iuuentus sine senectute, lux sine tenebris, gaudium sine tristitia, pax sine discordia, uoluntas sine inuria, regnum sine commutatione [426] – «Жизнь без смерти, юность без старения, свет без тьмы, радость без печали, мир без раздора, желание без обиды, правление без изменения».
Женщина из «Приключения Кон(д)лы» говорит об этом так:
Do: dechad-sa a tírib beó / i-nna: bí bás ná peccath ná immormus. / Do: melom fleda buana cen fhrithgnam. / Caínchomrac lenn cen debuith. / Síth már i: taam; / Conid de suidib no-n: ainmnigter áes síde [427] – «Я пришла из страны живых, / из страны, где нет ни смерти, ни греха, ни прегрешения. / Там у нас длится беспрерывный пир, которого не надо готовить. / Счастливая жизнь вместе, без распрей. / Велик мир, в котором обитаем мы; / И потому племенем сидов зовемся мы».
И далее:
Mulier respondit: “Adgládathar mnaí n-óic n-álaind sochenél, / nád: fresci bás na sentaid, / ro: carus Conlae ruad. / Co-t: ngairim do Maig Mell / inid rí Boadag bithshuthain, / rí cen gol, cen mairg, ina thír / ó gabus flaith. / Tair lemm, /a Chonlai Ruaid, muinbricc, chaindildeirg! / Barr buide for-dat: tá óas gnúis chorcardai / bid ordan do rígdelbae. / Ma cho-tum: éitis, ní: crínfa do delbae óitiu áilde, / co bráth mbrindach” [428]. – «Ответила женщина: / «Он ведет беседу с юной женщиной, / Прекрасной, из благородного племени, / Которой не коснутся ни дряхлость, ни смерть. / Я полюбила Кон(д)лу Красного / И зову его на Равнину Блаженства, / Где царит король Боадаг (победоносный), – / В стране, где нет ни жалоб, ни страданья / С той поры, как он в ней царствует. / Пойдем со мной, о Кон(д)ла с украшенной шеей, / О Кон(д)ла Красный, алый как пламя! / Золотой венец покроет твой пурпурный лик, / Чтоб почтить твой царственный облик. / Пожелай лишь – и никогда не увянут / Ни юность, ни красота твоих черт, / Пленительных до скончания века».
