Коллектив авторов – До свидания, мальчики. Судьбы, стихи и письма молодых поэтов, погибших во время Великой Отечественной войны (страница 37)
Сколько времени прожито -
сутки, минута ли, час?
Но и левой рукой
я умею стрелять на отлично,
Но по-прежнему зорок
мой кровью залившийся глаз.
Снова лезут, как черти.
Но им не пройти, не пробиться.
Это вместе с живыми
стучатся убитых сердца,
Это значит, что детям
вовек не придется стыдиться,
Не придется вовек
и украдкой краснеть за отца!
Я теряю сознанье…
Прощай! Все кончается просто.
Но ты слышишь, родная,
как дрогнула разом гора? Это голос орудий
и танков железная поступь,
Это наша победа
кричит громовое «ура!».
1. Слава Занадворов (на качелях) со старшим братом Германом, 1915 г.
2. Слава в школе (крайний справа в третьем ряду)
3. Владислав Занадворов в юности
4. Владислав с женой Екатериной Хайдуковой, 1940 г.
5. Автограф стихотворения, посвященного жене
6-7. Последнее письмо жене
8. Обложка книги стихов Владислава Занадворова, изданной в 1945 г.
Николай Копыльцов 22 года
«Иль на свете места нету непокорному поэту?..»
Боец 73-й морской стрелковой бригады. Смертельно ранен осенью 1942 года в боях за Синявинские высоты близ деревни Тортолово Ленинградской области. Похоронен на территории мемориального комплекса «Синявинские высоты».
Николай сочинял стихи с пяти лет. Сохранился альбом, подписанный самим Колей: «Стихотворения и воспоминания и сказки Н. Т. Копыльцова. Стихи. 1925 и 1926 год. Мои первые „произведения“, написанные в возрасте 7 лет». В 14 лет – первая публикация Николая, и сразу в столичном издании – в журнале «Пионер».
Стихи предваряло письмо Эдуарда Багрицкого:
«Дорогой Коля! Я прочел твои стихи. По-моему, это очень неплохо. Я не исправлял их, потому что считал самым важным – свободный ход твоей творческой мысли. Если ты серьезно займешься поэзией (а поэзия – это такая же наука, как математика, география и т. д.), ты сам увидишь недостатки. Желательно бы посмотреть другие твои стихи: о школе, о событиях, происходящих вокруг тебя, о себе. „Смерть Никиты Правдухина“ – хороша яркостью сюжета и стремительностью стиха. Ты не ищешь закостенелых форм, вычитанных из книг, ты стараешься даже историческую тему рассказать своим, сегодняшним языком. Это хорошо.
Больше внимания обрати на рифмы. Например, „конница“ и „станица“ не рифмуются. Если ты это сделал нарочно, это нехорошо, потому что не замыкает стихотворения. Старайся писать сжатей: где мысль и образ можно вложить в четыре строчки, не пиши десять. Вот и все. Посылай мне все, что напишешь».
Позже редактор «Пионера» Беньямин Ивантер вспоминал: «Летом 1933 года из Сибири, из города Бийска, редакция получила стихотворение четырнадцатилетнего Коли Копыльцова…»[21].
Так о юном поэте из Бийска еще в середине 1930-х годов узнали все, кому попал в руки альманах, посвященный Багрицкому.
К сожалению, остается неизвестной точная дата рождения Коли, известен лишь месяц и год – декабрь 1919-го. После школы Коля поступил в Омский педагогический институт, где оказался на одном курсе с другим молодым поэтом – Иосифом Ливертовским. Коля много совершенствовался в поэзии и искусстве перевода – писал венки сонетов, переводил Шекспира, Бодлера, Честертона. Выступал на литературных вечерах. Исследовал «Слово о полку Игореве».
Институт он окончил в 1940-м. Учительствовал на севере Томской области. Вскоре был призван в армию. Служил на Дальнем Востоке, в Читинской области. Там Николай заболел и в тяжелом состоянии был доставлен в военный госпиталь Улан-Удэ.
Из письма Коли от 10 апреля 1941 года:
«Здравствуйте, мама, папа, Женя, бабушка, Маруся!
<…> Сейчас живу при санчасти нашего полка. Читаю. Меня очень беспокоит твое здоровье, мама. Что это за наваждение – только я отхворал и заболела ты. Ну, будем надеяться, что все будет хорошо. Ты только лечись основательней. Правда, может, вам удастся перебраться на юг – для твоего здоровья это необходимо. Мне ведь после армии можно ехать работать куда угодно. На комиссии при госпитале меня из армии уволили со снятием с учета. Сейчас нужно только утверждение <…> округа Читы. Если утвердят, то в дальнейшем даже на летние сборы меня брать не будут. Здоровье у меня сейчас хорошее – брожу по сопкам, ем за троих. Правое легкое постепенно выправляется – а то оно почти совершенно не работало, и грудная клетка зачахла. Кроме того, на последнем рентгене обнаружили смещение сердца – оно ушло вправо за позвоночник. Но, видимо, все это поправится.
Главное теперь – это чтобы ты поправилась, мама. Привет Леониду Александровичу. Ждите. Скоро приеду…»
Вскоре после этого письма Коля был комиссован и вернулся в родной Бийск, где работал в школе № 4 учителем истории и литературы. Писал по большей части «в стол»[22].
Как Николай, подчистую комиссованный, снятый с воинского учета, через год оказался на фронте?! Вопрос, на который сейчас уже никто не ответит.
Осенью 1942 года в Бийск, в дом Копыльцовых на улице Форштадтской на имя Колиного отца Тихона Ивановича пришла похоронка.
Николай погиб во время ожесточенных боев за Синявинские высоты. Ему было 22 года.
Из письма Геннадию Шеварову от Николая Банникова, друга Николая Копыльцова (23 ноября 1964 года):
Он был годом младше меня, но как много я узнал от него, как много услышал впервые!
Было в нем что-то очень легкое, красивое и нежное; чудесный тембр голоса, синие глаза и незабываемая золотая белокурость сразу выделяли его среди сверстников и товарищей. И, увидев его в первый раз в саду у кинотеатра, перед сеансом, я мгновенно был захвачен всем его милым обликом, потянулся к нему и, преодолев застенчивость, подошел и познакомился с ним. А потом случилось так, что мы попали в одну школу, в один класс.
Он жил стихами, поэзией, постоянно размышлял о ней, постоянно сочинял.
Дома у него был шкаф, набитый книгами: там я увидел такие сборники стихов и такие фолианты по истории литературы, каких, по тем временам, мне, наверное, долго бы еще не привелось увидеть.
Имена поэтов, в школьных программах не упоминаемые, были ему как бы родными; не говоря уже о классиках, о Маяковском и Есенине, он звучным своим прекрасным голосом читал наизусть целые страницы Баратынского и Тютчева, Блока и Брюсова, Белого и Хлебникова, Ахматовой и Зенкевича. От него я услышал впервые имя поэта, скоро принесшего нам особую радость, – имя Эдуарда Багрицкого.
Даже потом, присылая мне письма в Москву из Омска, он делился своими открытиями: в Омске появился новый замечательный поэт «с внешностью скандинавского викинга» – Леонид Мартынов. («Ему очень нравится, как я читаю стихи».) О Мартынове москвичи в ту пору еще ничего не знали.
Когда Коля в каникулярное время, зимой или летом, приезжал студентом в Москву, то в чемодане у него почему-то оказывались главным образом книги, и ко дню отъезда из столицы число и вес их, конечно, изрядно возрастали.
Так вот – о Багрицком… Мы любили леса, шумевшие по левой заречной стороне нашего города Бийска, леса, идущие прямо к буйной Катуни. Нередко гуляли там. И однажды, хорошим летним днем 1933 года, когда мы взобрались на высокие сосны – он на одну, а я на другую, – Коля прогромыхал мне новую свою поэму – «Смерть Никиты Правдухина», о пугачевцах. Мне она так понравилась, что я тут же, не слезая с сосны, начал убеждать его направить поэму в печать, в Москву, в журнал «Пионер».
Коля так и сделал, переписав «Правдухина» химическим карандашом малоразборчивым мелким своим почерком.
О письме в «Пионер» мы скоро забыли и, собственно, ни на что не рассчитывали. Каково же было удивление и радость, когда осенью по школе разнесся слух, что в журнале «Пионер» появились стихи Коли Копыльцова – да еще с рисунками! Хватаем журнал – там, кроме рисунков Н. Берендгофа, оказалось нечто более важное и волнующее – письмо Эдуарда Багрицкого, адресованное Коле. «Дорогой Коля! Я прочел твои стихи. По-моему, это очень неплохо…»
«Крупнейший советский лирик!» – назидательно, но без тени бахвальства разъяснял нам тогда Коля значение Эдуарда Григорьевича в поэзии.
Как горько, что через год Багрицкий скончался, и ни Коля, ни я, когда мы попали в Москву, уже не могли с ним встретиться.
В сборнике воспоминаний о Багрицком редактор журнала «Пионер» писал, что стихи Коли Багрицкому понравились чрезвычайно и что поэт сознательно в своем письме дал им заниженную оценку, чтобы похвалы не вскружили голову юному стихотворцу. А стихотворцу было тогда действительно всего четырнадцать лет.