Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 77)
… Это было в 1640 г. от Рождества Христова прямо перед Страстной неделей. Он ходил из комнаты в комнату в снятом им доме и размышлял над проповедью о страстях Господних, когда с ним неожиданно случился удар, отнявший у него вдобавок и речь. Он смог только дойти до комнаты и лечь на кушетку и далее мог дать понять о своих желаниях только с помощью пальцев.
Это так поразило мою мать, что она от ужаса на знала даже, что ей нужно делать. Сбежались соседи и стали советовать разные средства, да только это ничем не помогло, отец в присутствии всех снял с головы колпак, сложил руки на груди, помолился, вздохнул и тут же отошел тихо и умиротворенно.
… Сразу же после того, как она вернулась в Вертхайм, умер Петер, ее маленький трехлетний сынишка, а через 4 месяца дочка Мария Аполлония. Только меня, как старшего из детей, оставил ей Господь в своем всеведении, и это было в те горестные времена для нее весьма кстати. И хотя ей предлагали замужество много различных женихов, среди которых был доктор Хинтерхофер, эрбахский советник, затем господин Жили, богатый купец и член городского суда в Вертхайме, который имел одну дочь, потом овдовевший пастор из Хасльха в вертхаймском диоцезе[436], она не ответила согласием ни на одно из этих предложений вновь вступить в брак, объясняя это тем, что она обещала Богу оставаться вдовой. Я также приписываю это ее решение Божественному промыслу, который, без сомнения, таким образом определил меня к изучению теологии, как это потом и произошло.
Хлеб был очень дорог, а средства недостаточны, поэтому моя мать была вынуждена ездить в Эрбах, когда там у кого-либо проводились празднества и застолья, чтобы потом выпросить что-либо из остатков в качестве вознаграждения. В таких случаях она очень часто брала меня с собой в качестве «comitem individuum»[437] своей нищеты. Она нередко донимала знатных господ и их слуг, да только по большей части она оставалась обнадежена лишь добрыми словами. Однажды она искала помощи в Фюрстенау у графа Георга Альбрехта Старшего Фюрстенауского, в замке которого мы провели немалое время у господина придворного проповедника магистра Коммерелля и питались при графской кухне. Тогда мне было уже 9 лет, и я обучался у придворного проповедника вместе с двумя его сыновьями, и граф даже обнадежил меня, пообещав, что он пошлет меня учиться. Да только этому обещанию и моим надеждам вскоре пришел конец, ибо однажды в воскресенье Великого поста в придворной капелле, когда граф слушал проповедь, его хватил внезапный удар, и вскоре после этого он почил с миром.
Дома с самого начала нашего пребывания в Вертхайме мать была моей постоянной учительницей: помимо того, что она отправила меня в низший класс латинской школы, дома она занималась со мной чтением Библии и Псалтири.
Но радость, которую она находила во мне, часто обращалась в сердечные страдания, ибо случилось так, что моим злейшим врагом был более взрослый наглый малый. Однажды, когда мне было 7 лет и я летом ближе к вечеру сидел перед входной дверью рядом с моей матерью, он, потихоньку подкравшись к нам, швырнул в меня огромную и толстую чурку, которой разворотил угол стены, так что от него отлетели целые куски и осколки. И если бы добрый ангел не отвел этот смертоносный бросок, он бы наверняка размозжил мне голову. А тот малый в конце концов бежал к папистам и стал бюргером в Бишофсхайме на Таубере.
Кроме этого, на восьмом году своей жизни я получил более опасный удар от одного любящего забавы стражника при городских воротах Майна, где несколько мальчишек, среди которых был и я, играли в снежки. Он стал бегать вместе с нами, но по неосторожности задел меня острой стороной оружия в подвздошную кость, прямо ножом по мягкому бедру, и перерезал нерв с многочисленными маленькими артериями, так что я почти весь залитый кровью упал в обморок и два горожанина должны были принести меня от ворот домой. Знаменитый городской цирюльник, называемый Валентином, потратил на меня много усилий, пока наконец не поставил меня на ноги через 4 месяца, ведь я снова постепенно должен был учиться ходить.
Когда мне было 10 лет, я по неосторожности упал с сарая в очень глубокое место в Таубере, меня искали с нескольких лодок, но напрасно, и в городе уже поднялся крик, что я утонул. Но Господь чудесно помог мне, ибо я тем временем (как это произошло, ведомо только Богу, а я не знаю) выбрался на берег далеко вниз по течению на месте впадения Таубера в Майн и, сидя под липой, сушил свое платье.
Но самое опасное происшествие случилось со мной в одну осень, когда мне было 11 лет. Я был тогда в доме моего двоюродного дяди, бургомистра, и хотел подняться рано утром, чтобы отправиться под присмотром сборщиков винограда в Вайнберг. Я в потемках подошел к винтовой лестнице не с той стороны и, ступив не туда, неожиданно упал вниз головой вперед и расшиб правый висок, так что кожа на лбу разошлась в длину на один палец. Меня подняли замертво, и мой дядя сразу же послал за хирургом и человеком, сведущим в ранах, которые единодушно признали, что я не выживу, и я, полумертвый, вновь попал в руки упомянутого Валентина. Мне вправили голову, разорванную кожу стянули над раной многочисленными швами, наложили пластырь, и вот, невзирая на саму хирургию и предположения людей, Бог помог мне, и я через восемь недель был снова на ногах. И поскольку моя мать тогда уже долгое время находилась в Эрбахе, где получала вспомоществование, ей по понятным причинам дали знать об этом случае со всеми возможными предосторожностями.
Хотя я и приобрел на всю жизнь отметину на поврежденном месте, но, опуская другие опасные случаи, рассказывать о которых здесь я считаю ненужным, этот случай я привел, чтобы воздать хвалу Богу, который столь часто и таким удивительным образом сохранял и спасал меня под защитой своих святых ангелов, а также чтобы показать, как сатана пытался меня погубить еще в пору моего детства и нежного отрочества и строил против меня всякие козни. О том же, как он дальше нападал и чего он добился в годы моего учения, свидетельствует следующее.
Эти опасные случаи были причиной больших перерывов в моей учебе, но больше всего ей мешали частые поездки моей матери в Эр-бах, куда ее гнала нужда получить в качестве вознаграждения что-либо из остатков трапез и куда она часто не хотела отправляться без меня[438]. И хотя она заставляла меня заучивать изречения из Библии и псалмы, все равно я отставал в школе. Латинская школа в Вертхайме состояла в то время из трех классов, ректора, помощника ректора и младшего наставника. Я быстро выучился музыке и пользовался любовью ректора, магистра Йохана Фридриха Виллиуса.
Что касается остальных предметов, то, когда я приходил домой, я должен был еще учить много из того, что другие уже давно выучили, и одновременно вместе с [ними] двигаться дальше. Я делал все что мог, и наставники часто с сожалением рассказывали господину школьному инспектору, что я пропустил много времени, и поэтому спрашивали меня перед ним по легкой программе.
В остальном я был perpetuum mobile нашего ректора почти во всех делах, которые он затевал, а также я должен был оказывать разнообразные услуги господину суперинтенданту магистру Ангелинусу. В то время в 1648 г. в Оснабрюкке и Мюнстере в Вестфалии был заключен мир. И после того как об этом было повсеместно объявлено, самые старшие и состоятельные из моих соучеников отправились в академии. Я же, будучи еще довольно слаб в гуманитарных науках и не имея достаточных средств, чтобы продолжить свою учебу, не знал, что предпринять, и собирался поступить в услужение к аптекарю господину Дойбелену. Да только господин суперинтендант не согласился на это, сказав, что я должен остаться при школе, а Господь уж найдет путь и средства каким-либо другим способом позаботиться обо мне. И получилось так, что я стал давать уроки по два часа в день дочурке шведского старшего лейтенанта де Хойса из гарнизона в замке, а потом господин суперинтендант рекомендовал меня господину графу Фридриху Людвигу Левенштайнскому, который имел резиденцию в Вертхайме, для того чтобы я обучал молодого господина как в школе, так и дома по два часа в день. И этим я занимался с ним с 1650 вплоть до 1652 года, и мне и моей матери были оказаны при дворе большие благодеяния, содействовавшие моему продвижению.
В таких вот обстоятельствах и проходили первые шаги моего учения. Мое детство закончилось, ибо мне уже шел 16-й год. Мне почти нечего сказать о хороших временах, ибо в нужде я был рожден, в несчастье воспитан и возрастал в терпении и надежде, и только «in manu Domini sortes meae», моя будущая судьба находилась в руке Господней и Его попечении. <…>
Чарльз Маршал
(1637–1698)
Чарльз Маршал родился в Бристоле в семье родителей-пуритан. Судя по оставленному Маршалом наследству, к тому времени весьма обескровленному штрафами, его родители, видимо, были довольно состоятельными горожанами, хотя нам неизвестен род их деятельности. Бристоль, один из крупнейших городов Англии, средоточие ткачества и морской торговли, был также одним из центров новых протестантских сект. Под влиянием упоминаемых им в автобиографии Одланда и Камма около 1654 г. Маршал стал квакером. В 1662 г. он женился на дочери бристольского кузнеца, столь же ревностной последовательнице квакеров. В 1670 г. Маршал, по собственному признанию, оставил друзей, семью и дела, чтобы заняться проповедованием в родной ему Западной Англии, где с 1670 по 1672 г. провел около 400 молитвенных собраний. При этом он не раз подвергался насилию и разорительным штрафам, но возвращался домой лишь дважды – в связи с тяжелой болезнью и смертью любимого ребенка. После 1672 г. он занялся примирением раздоров среди квакеров и вместе с их основателем Джорджем Фоксом участвовал в общем собрании 1677 г. С Фоксом его объединяли и неформальные отношения, так как Маршал был свидетелем на его свадьбе. В 1682 г. за отказ платить церковную десятину Маршал был заключен в лондонскую тюрьму Флит, где за два года написал религиозный трактат. После освобождения он поселился в Лондоне, откуда изредка наведывался в Бристоль. После одной из таких поездок Маршал заболел и умер в ноябре 1698 г. Его похороны были многолюдны и по торжественности превосходили погребение самого Джорджа Фокса.