Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 76)
Я припоминаю, что мы учились пению не только в школе у тогдашнего кантора, высокочтимого Пауля Хабихорста, но также отец и наш педагог, которого, впрочем, обычно называли учеником, учили нас к Рождеству играть несколько рождественских песенок. Когда мы выучивали их, мы должны были вечером в сочельник играть их перед высокочтимым лейтенантом Мюзингом и высокочтимым Кристофом Баумгартеном так хорошо, как только могли. Они одаривали нас за это несколькими рейхсталерами, как будто мы совершили что-то особенное, и, радостно возвращаясь домой, мы показывали деньги отцу, прося его взять деньги на сохранение. Отец же заранее договаривался об этом со своими добрыми друзьями и тайно возвращал им деньги назад. Это показывает, что он стремился вести нас к добродетели не только принуждением и наказаниями, но также любовью и подарками и не упускал случая, чтобы научить своих детей чему-либо хорошему. Его пример показывает нам также, что он был при этом чужд скупости и несправедливости. Он имел обыкновение говорить: «Я предпочел бы, чтобы меня обманул другой, чем я обманул его».
Когда солдаты предлагали ему купить у них по малой цене то, что они украли у других из скота, платья или другого подобного инвентаря, он отклонял сделку, ибо, как он повторял, не может пойти на пользу подобное неправедное и политое слезами добро. Не было бы скупщиков – не было бы и воров. Если бы никто не покупал краденого, тогда солдаты бы оставляли беднякам их имущество.
Можно было бы поставить теперь под сомнение, соответствует ли истине все то, что я рассказал о моем отце. Могут сказать, что из детской любви я слишком превозношу в похвалах моего отца. Однако я с чистой совестью могу сказать: все, что я написал, правда, хотя мне было только одиннадцать с половиной лет, когда умер мой отец.
После того как умер мой отец, моя мать выхлопотала для меня и моего брата Франца пропуск в Брауншвейг у генерала Кенигсмарка. Там мы должны были поступить в школу на полный пансион у моего дяди Вернера Куно, тогдашнего ректора школы при соборе св. Эгидия. Это было в 1641 г., когда мне было 12 лет. Через год мать забрала нас назад и объявила нам, что из-за убытков, нанесенных войной, она не может более платить за каждого из нас пансион в 20 рейхсталеров, не говоря уже об остальных расходах на платья, книги и карманные деньги. В будущем она может оплатить учебу только одному из нас, второй же должен будет избрать себе другое занятие. Поэтому Франц решил остаться дома и по примеру отца стать купцом. Мать снова поехала со мной в Брауншвейг, чтобы там заплатить 20 талеров, которые мы задолжали, и переговорить с высокочтимым ректором о том, как можно было бы мне помочь. Он обязался взять меня в оркестр и церковный хор и предоставить мне пристанище, чтобы я мог иметь необходимые деньги для пропитания и обучения. Мать же должна была в меру своих возможностей присылать мне остальное. Верный своему обещанию, господин ректор нашел мне кров и пропитание у цирюльника Беренда Браунаренда, в доме которого я, едва достигнув 13 лет от роду, должен был начать ухаживать за его детьми. Двух его сыновей и дочь мне предстояло познакомить с основами наук. То, что я вытерпел у него и в целом в Брауншвейге, я лучше обойду молчанием.
В надежде улучшить свое положение я нашел комнату у пивовара Йохана Eльтца, который жил в Магнусторе. Это было в 1645 г., и мне было уже 15 лет. На собственном горбу я познал истину изречения: «Тот попадет к Сцилле, кто хочет избежать Харибды». До весны 1646 г. я терпел, а затем, спустя почти четыре года с начала моего учения в школе св. Эгидия, я покинул Брауншвейг. Два с половиной года я был во втором классе, где я изучал латинскую грамматику, письма Цицерона, комедии Теренция, греческую грамматику и греческие Евангелия. <…>
Иоганн Герхард Рамслер
(1635–1703)
Нижеследующий текст является отрывком из произведения, написанного священником из Фройденштадта (Баден-Вюртемберг, район Шварцвальда) Иоганном Герхардом Рамслером и озаглавленного «Cursus Vitae et Miseriae» – «История жизни и несчастий». Этот автор, вполне в соответствии с лютеранским вероисповеданием, которому он был предан, действительно представлял себе свою жизнь как череду угроз и напастей. Любой из них (особенно в детстве) хватило бы для того, чтобы оборвать существование будущего священника; однако Господь милосердно хранил своего слугу и допускал только те испытания, которые могли научить юного Рамслера хоть чему-то (например, благодарности Создателю). Самоощущение, представленное в автобиографии Рамслера, нередко выглядит достаточно наивным; этот же упрек можно адресовать и форме произведения, разбитого на 25 прозаических отрывков, каждый из которых предваряется благочестивым поэтическим гимном. Содержание текста по преимуществу состоит из повествований о приключившихся с автором или другими людьми несчастных случаях, а также из упоминаний о семейных связях и разнообразных чудесных историях[434].
Жизнь и страдания магистра Иоганна Герхарда Рамслера, фройденштадтского священника
… В 1634 г., когда мой отец имел приход в Эрленбахе, он взял в жены девицу Барбару, незамужнюю дочь господина Михаэля Кeлера, знатного горожанина из Вертхайма, и сочетался с ней браком в мае месяце на третий день после Пятидесятницы в приходской церкви Вертхайма. Я появился на свет в Вертхайме на следующий год после этого события между 8 и 9 часами утра, и в тот же день вечером в 4 часа был крещен господином магистром Мартином Вольфиусом, приходским священником. Моим восприемником, или крестным, был по обычаю того местечка господин Йохан Аменд, городской хирург и член городского совета. Но вскоре сложилось так, что мои возлюбленные родители вынуждены были отправиться в изгнание из тех мест, ибо они не могли долее оставаться в Эрленбахе по вышеприведенным причинам (отец автора, лютеранский пастор, был изгнан из Эрленбаха, когда туда вошли имперские войска. На его место был поставлен католический священник. –
… Времена тогда были очень опасные, и повсюду свирепствовали экзекуции, войска, голод и чума. Особенно отличались имперские войска, среди которых было много поляков и хорватов, опустошавших и разорявших все и вся. Вследствие этого мои родители не могли ни единого часа чувствовать себя в безопасности, но ночью и днем принуждены были постоянно спасаться бегством, подвергаться многочисленным ограблениям, терпеть голод и нужду. И моя мать часто по несколько дней без еды и питья скиталась со мной, еще несмышленым младенцем, по лесам и опустошенным деревням…
Между Беерфельдом и городком Эбербах во владениях графов фон Эбербах лежал замок в горах и густой лес, называемый Фрайенштайн, где жили окружной судья, или амтман, и графский егерь. Там часто находили пристанище мои родители. Однажды случилось так, что я, будучи трехлетним малышом, бегал вокруг моего отца, который вел беседу с окружным судьей в одной из верхних комнат замка и не особенно приглядывал за мной. И так как в стене фуражиры недавно проломали большую дыру, чтобы беспрепятственно скидывать вниз фураж, сено и солому для лошадей, то я, случайно оказавшись рядом с этим проломом, провалился в него и упал с высоты нескольких этажей на каменный пол нижней залы. Мой отец и судья сильно перепугались, полагая, что я переломал себе все кости, ибо, по человеческому разумению, и не могло быть иначе. В страшном волнении спустившись по винтовой лестнице в залу, чтобы поглядеть на меня, они нашли меня лежащим без движения, но заметили во мне признаки жизни и дыхание. Подняв меня и ощупав все мои конечности, не чувствуется ли где переломов, они спросили меня, чувствую ли я боль и где? Затем они посадили меня к оконному ставню и судья распорядился принести в зал приготовленный и нарезанный кусок оленьей печенки, по-дружески предложив мне несколько раз попрыгать вокруг печенки, за что мне дадут ее съесть. Сказано – сделано (dictum factum), я заслужил печенку, усердно прыгая вокруг нее, на что мой отец и атман взирали с величайшей радостью и от всего сердца благодарили Бога за защиту, ниспосланную Им через Его ангелов.
Но этого еще было недостаточно, ибо несколько недель спустя в доме егеря, где укрывались мои родители, я снова упал с очень высокой балки через перекрытия двух этажей на булыжник двора и тем не менее снова поднялся живым и невредимым, только немного поранив себе лоб.
Эта ангельская защита снова проявилась, когда моя мать вместе со мною была вынуждена бежать в Эбербах, куда перед этим уехал мой отец. Но вследствие того, что многочисленные имперские войска и хорваты[435] расположились лагерем вокруг городка и держали его в осаде, моя мать оказалась не в состоянии ни проехать туда, ни вернуться назад и должна была прятаться без пропитания и воды на протяжении трех суток в небольшом леске прямо напротив стоящих лагерем войск, где ее легко могли бы выдать мое хныканье и вопли. Однако при ней был мальчик, который отважно пробирался в лагерь, покупал там хлеб, доставал воду и собирал для меня цветы, играя с которыми я переставал плакать. В таком бедственном положении мы пребывали до тех пор, пока наконец он не добрался прямо до ворот города и не сообщил о моей матери, после чего отец обратился за помощью к офицерам, которые стояли в городке, и мы были доставлены в город с хорошим конвоем.