Коллектив авторов – Дети-эмигранты. Живые голоса первой русской волны эмиграции 1918-1924 (страница 16)
Текст, предшествующий признанию (1).
«Мы получили известие, что отец убит большевиками в одном из боев. Привезли труп отца. Сестра приехала из отряда, в котором она была сестрой милосердия, на похороны. В этот же день большевики заняли город. Я не знал, что представляют собой большевики, и хотел их увидеть. Желание мое скоро исполнилось. Большевики обходили с “обыском” и не замедлили явиться и к нам. Несколько пьяных разнузданных матросов, с ног до головы увешанных оружием, бомбами и перевитых пулеметными лентами, ворвались в нашу квартиру с громкими криками и бранью: начался обыск. Все трещало, хрустело, звенело, все более или менее ценное быстро исчезало в поместительных карманах “борцов за свободу”. Прижавшись к матери, дрожа всем телом, я с ужасом смотрел на пьяные, жестокие, злобные лица матросов. Все обыскали матросы, все подверглось разрушению и разгрому, даже иконы срывали эти богохульники, били их прикладами, топтали ногами. Добирались уже до той комнаты, где лежало тело отца. Вот добрались. Злорадный смех, ругань еще более крепкая последовала по адресу покойника, и все матросы окружили гроб. Они стали колоть, бить прикладами гроб, издеваться над телом отца. Мать и сестра, находившиеся до сих пор как будто бы в столбняке, бросились к матросам и стали умолять их не трогать мертвого. Но их мольбы еще более раздражили негодяев. Один из них ударил мать штыком в грудь, а сестру здесь же расстреляли. Мой двоюродный брат, приехавший к нам в гости, попал на штык матроса. Последний подбрасывал брата в воздух, как мячик, и ловил на штык. Меня пока не замечали матросы. Я стоял словно пораженный и не знал, что мне делать: кричать, плакать, умолять, просить о пощаде. Я не верил своим глазам. Мне казалось, что все происходящее сон кошмарный, страшный сон. Матросы стали уходить. Один из уходящих обернулся и, увидев меня, закричал: “А, вот еще один…” Затем последовал удар прикладом по голове. Зашумело в ушах, перед глазами замелькали разноцветные круги, и я упал без чувств. Очнувшись, я ощутил страшную боль в голове и услыхал чьи-то глухие стоны. Передо мной… стали проноситься постепенно картины всего происшедшего. Пролежав еще часа два, я поднялся, шатаясь, пошел на стоны. Стонала мать. Между стонами прорывалась бессвязная речь. Через некоторое время она скончалась. Я почувствовал тогда, что я остался один, совершенно один – без родных, без крова и приюта. Все близкое, родное, дорогое так безжалостно отобрали у меня. Хотелось плакать, рыдать, но я не мог… Хотелось поведать кому-нибудь свое горе, да было некому».
Затем следует вышеприведенная цитата.
Текст, предшествующий признанию (2).
«Арестовали отца… Нам не дали даже попрощаться, сказав: “На том свете увидитесь”… После их ухода мы стали молиться за спасение отца… Только через месяц нам удалось его увидеть на работах по погрузке вагонов… Пришли немцы… Отец вернулся… Ему перебили ногу и укоротили руку. (В чрезвычайке или на работах – неизвестно)… Опять большевики… Отец опять попал в чрезвычайку, где он заболел. Чтобы лечь в больницу (которая была при тюрьме), нужно было сесть кому-нибудь из семьи на его место. Мать и сестра как женщины не могли, пришлось идти мне. Просидел я в ней 2½ недели. За этот срок меня четыре раза пороли шомполами за то, что я не хотел называть Лейбу Троцкого благодетелем земли русской и не хотел отказаться от своего отца… Каждую ночь совершался обход чекистов… заключенных уводили в нижний этаж на пытки и расстрелы… Однажды после обхода меня взяли в число заключенных идти в подвал. Я не понимал ничего. Голова шумела. Я думал о другом. Мне что-то говорили друзья отца, но я не слушал. Мне хотелось молиться, и я не мог.
В 12 часов ночи за нами пришли красноармейцы, с которыми была одна женщина. Построив нас по росту, они отвели в подвал, темный, сырой, с каким-то неприятным запахом. Раздев нас догола, среди нас были и женщины, они отобрали несколько офицеров и поставили к стенке. Прогремели выстрелы, раздались стоны. После первых жертв женщина комиссар отобрала женщин и передала красноармейцам для потехи у нас же на глазах. Я находился в каком-то оцепенении… Ко мне подошла чекистка и сказала: “Какой ты красивый мальчик. Знаешь что! Идем со мной на ночь, и ты будешь счастлив. Ты многое узнаешь и станешь моим товарищем”. Не слыша моего ответа, она грубо засмеялась и потащила меня в смежную комнату. Не помня себя, я закричал и заплакал. Она оттолкнула меня и сказала: “Уведите назад этого паршивца, я сегодня не в настроении”. Очутившись в камере, я потерял сознание. Очнулся уже дома, на своей кровати с перевязанной головой… Папа выздоровел и сменил меня. Я уже больше трех недель лежал в горячке. (Приближалась Добровольческая армия.) Придя домой, я застал… сестру в слезах. Ничего не говоря, сестра указала на газету. Я взял, и опустились руки. Там было написано, что сегодня ночью отец и другие будут расстреляны как бывшие офицеры-черносотенцы. Мы не знали, что делать. Решили пойти отслужить молебен Преподобному Даниилу, святому отца».
После этого следует вышеприведенное признание (2).
После всего предыдущего, после всех этих испытаний в невероятных и непереносимых даже и для взрослого размерах, испытаний, навалившихся на плечи русских детей, мы уже не удивимся и тем последствиям, которые этими испытаниями вызваны. И обратно, можно удивляться относительно небольшому проценту учащихся, свидетельствующих о том, о чем могли бы говорить все. Нижеприведенные цитаты представляют некоторый крайний предел, умышленно мной выделенные и подобранные, чтобы читатель, зная, что это предельный детский пессимизм, сам мог, отступив, вернуться в своем представлении действительного к некоторой верной средней линии. Большинство цитат относится к прошлому детей, то есть к тому моменту, когда кровавые события были для них как раз не прошлым, а настоящим. Хотя они и менее интересны поэтому, т. к. являются актуальными лишь предположительно, однако думается, заслуживают того, чтобы и на них остановиться.
«В то время [53] я был настоящим босяком, не раз собирал вокруг себя банду таких же, как я, мальчишек и пускался на опасные и рискованные дела».
«Мы так ехали без приключений, и мне казалось, это скучно».
«Я шел впереди, а за мною сзади шел красноармеец, наведя на меня ружье, на меня смотрел народ, и мне очень это нравилось».
«Зато атака хороша. Забываешься в красоте полета. Шашка в руке блестит. Впереди одна заветная цель – сойтись, сшибиться грудь с грудью».
Последующее описание интересно тем, что как будто ударение рассказа не на страданиях деда, а на плохой стрельбе красных.
«Когда дедушка пришел, в доме хозяйничали матросы, случайно пришедшие с обыском. Увидав моего дедушку, они начали в него стрелять из наганов на расстоянии
«Постоянные обыски, взволнованные лица моих родных, ложные слухи об убийстве отца сильно подорвали мое здоровье – несколько месяцев пролежала я в сильной горячке».
«Смерть папы особенно как-то на меня повлияла».
«Я стал раздражителен, стал часто болеть и т. д.».
«Я ходил в парк, где расстреливали и хоронили в Царском саду».
«Когда перестрелка немного стихла, я бегал в морг и приемный покой смотреть трупы, после чего оставалось у меня брезгливое воспоминание и отсутствие аппетита, но все-таки я удержаться не мог и на следующий день бежал опять».
«Ко всему можно привыкнуть. Привыкла я к холоду, и к голоду, и к замерзшим трупам».
«Странно, что, отъезжая от родной земли, я не чувствовал никакой жалости, настолько развились у меня животные чувства».
«Многие стонали и охали, что потеряли Россию, а мне Россию было не жалко, потому что я не видел там ничего хорошего. Все время война, а потом голод. Жизнь моя во время революции была похожа на жизнь животного, которому не было никакой заботы, кроме желудка. Я тоже стонал, но только стонал от голода».
«Мне, если можно так выразиться, надоели все переживания, и сама мысль о смерти потеряла свою остроту».
«В грязь падало все: и нравственность, и глубокая религия, которую я унаследовал от своих родителей. Партизанские отряды, участником которых я был, изломали мою душу. Я теперь это понимаю. Грубая нечувствительность к чужим страданиям вытеснила прежнюю кроткую любовь к человеческой личности».
«Я выехал из Новороссийска на пароходе… Но и здесь не было того, что я почти бессознательно желал. Я знал, что мне необходимо спокойствие, чтобы отдохнуть от пережитых ужасов, но его не было».
«На меня напала апатия – полное ко всему равнодушие».
«После некоторого времени у меня настало состояние полнейшей апатии: я устал жить. Это звучит смешно для тогдашнего моего возраста, но… да, я устал жить».
«Из Крыма мы должны были бежать в Новороссийск. Какое-то безразличное настроение и апатия начинали овладевать мною. Помню, что, проезжая по одной незначительной улице, я обратил внимание на одну старую вывеску бакалейного магазина, и у меня промелькнула мысль, что надо запомнить, как она висит, я даже особенно заметил одну букву “а”, которую я до сих пор помню».