Коллектив авторов – Дети-эмигранты. Живые голоса первой русской волны эмиграции 1918-1924 (страница 15)
«В 1917 году я был учеником 3-го класса гимназии. Первые годы революции мало отразились на моей жизни. Лишь с возникновением большевизма жизнь стала создавать те или другие вопросы. Большевизм принес – как и остальному большинству – много тяжелого с его обысками и чрезвычайками. Большевизм заставил меня приблизительно и вчерне установить свои взгляды на общество и государство. Другими словами, излечил от бактерий либерализма, которые с детства уже начинали искажать в интеллигентном обществе все понятия и взгляды на жизнь. Лишение нас родины как последний этап принес много печального, – как и всем, – заставил многих и также меня приблизительно установить отношение церкви, государства, общества. Таким образом, события последних лет каждому принесли новое в его взглядах.
Мне кажется, что если бы не было этого сдвига в нашей жизни, болезненного и страшного, то русло, по которому текла моя жизнь, не раскрыло бы и приблизительно тех целей, которые перед нами сейчас, хотя между изменениями жизненного русла и внешними событиями нет обязательного закона причинной связи.
Тем не менее в данном случае этот закон может быть применен».
Третья группа – участники событий. Для того чтобы проследить последствия этого участия, мы возьмем его в наиболее заостренной форме – вооруженной борьбы с большевиками в различных видах; неизбежно благодаря этому нам придется почти исключительно говорить о юношах, а не о девушках. Преждевременные воины и преждевременные хозяйки – так назвали мы их раньше. И уже из приведенных выше цитат видно, что девочки также, хотя и по-женски, являлись участницами событий. Они, как матери, провожали братьев на войну, заменяли матерей во время их болезней, оставались с младшими детьми, зарабатывали, бросая ученье, и т. д. и т. д. Но все же девушек эти годы войны коснулись меньше.
Из всех видов борьбы с большевиками мы возьмем только участие в рядах различных антибольшевистских армий. Рассмотрим причины этого участия. Что побуждало детей идти на войну?
Причины этого явления различны: они не равноценны и не равновелики. Первая – это искание приключений и тяга ко всяческой «батальности», вторая – бездомность, третья – месть и четвертая – патриотизм. Таковы они по многократным указаниям самих авторов. Характерно, что в гражданской войне первая из них почти совсем исчезла.
Число детей, пошедших на войну в силу первых трех причин, по сравнению с четвертой, совершенно незначительно. Мы, понятно, должны верить положительным и отрицательным самохарактеристикам детей в равной мере, так как самооговоры детей так же возможны, как и похвальба. Тем более что многие мальчики явно не понимают и не считают, что они себя оговаривают, делая некоторые признания, и эти свидетельства тоже могут быть отнесены к похвальбе, хотя и нездоровой. Не будем останавливаться на тех причинах участия, которые мы иллюстрировали уже выше. Свидетельства о них столь значительны, что привести их целиком нет возможности. Ребенок, горящий патриотизмом, идущий в армию только потому, что в этом он видит свой детский долг (!) перед Россией, – как бы мы ни осознавали его действия, – явление глубоко волнующее, знаменательное и бесконечно красивое [49].
«Увидя солдата с погонами, я плакал от радости, и в ту же минуту я решил во что бы то ни стало поступить в отряд. На другой день я отправился к командиру отряда, полковнику Дроздовскому, просить, чтобы он взял меня к себе, он мне отказывает, говоря, что я еще маленький. Я решил без его разрешения поступить в отряд, зная, что он меня
Неудержимо летели они на зарево пожара, окрыленные только любовью к России, часто опаляя свои детские крылья. В нескольких словах об этом не скажешь. Огромное большинство детей, и по их признаниям и как видно из содержания их рассказов, не по личным соображениям брали на свои плечи непосильную ношу.
«Было больно и хотелось кричать: “Спасите”. Наконец пришли добровольцы… Россия зовет! – Я слышал ее призывный голос и повиновался ему – со счастливой улыбкой взял в свои слабые руки винтовку. С радостным лицом… шли мы в бой… провожаемые родными… И трижды проклят тот, кто не сумел оценить нашей любви, кто не сумел поступиться своими предрассудками ради величия России».
Обратимся к другим причинам. Потеря родителей и дома. Вот характерное и исчерпывающее свидетельство. Оно достаточно ясно, чтобы его не комментировать.
«Я сел на пароход, поехал в Севастополь… Приехали в Новороссийск. Все мы жили в кинематографе. Через неделю я пошел на вокзал, влез на крышу вагона и поехал в Екатеринодар; там не знал, что делать, т. к. денег не было, и около трех дней ничего не ел. Наконец решился, стыдно вспомнить, но что же делать, стащил в одной лавке булку, в другой колбасу и съел все это под забором. Ночевал на вокзале. Екатеринодар надоел. Поехал в Ростов, опять на крыше. Там опять нечего было есть – продал свою шинель. Но ее хватило ненадолго. Потом, шатаясь по городу, прочел: “N-ские уланы зовут под свой родной штандарт” и адрес. Я пошел записываться».
Как бы ни был незначителен (по числу сочинений) в них представленный элемент мести, мы должны остановиться на этом вопросе длительнее. Здесь, понятно, приходится различать несколько разноценных моментов. Если юноша пишет о
Вот образцы
«Загорелось сердце, хотелось подойти, ударить, убить, но приходилось только молчать и смиряться».
«Я поклялся – мальчишка – отомстить им».
«В этот момент у меня явилось желание мести, мести ужасной. Я готова была сама убить тех, кто убил моих братьев».
«С тех пор я ненавижу большевиков и буду мстить им за смерть отца, когда вырасту большой».
«Коммунисты всячески издевались над моими родителями, и когда я об этом узнал, то решил мстить им до последнего».
«Утешаю себя мыслью, что когда-нибудь отомщу за Россию, и за Государя, и за русских, и за мать, и за все… что было мне так дорого. Как “они” глупы. Они хотели вырвать из души… людей то, что было в крови, в душе, в сердце. Не удастся им это, дорого заплатят они за свои подлые, гнусные дела. Наш час пришел».
«После ранения он [50]много страдал, особенно на перевязках, часто бредил и в бреду ругал большевиков, говорил, что если выздоровеет, то отомстит им. Когда на его огороде поспел один огурец, я ему его принес. Он очень обрадовался. Долго он мучился и умер. Когда вырастем я и брат [51], то сможем отомстить за него. Буду драться с ними до тех пор, пока не потеряю и свою жизнь, которая теперь мне недорога».
Вот рассказы не о намерениях только, а об уже совершенном детьми.
«Я по примеру своих товарищей поступил в армию. Я горел желанием отомстить большевикам за поруганную родину».
«Здесь приходилось неоднократно ловить комиссаров… я мстил им как мог».
«Я очень был ожесточен… Но после я им доказал, не менее взрослого человека».
«Я видел крушение большого поезда и радовался, что так много врагов погибло».
«Это были большевики, которые грозили моей смерти… я пошел в станичное управление и доложил атаману. Они были взяты и покончены. Я получил небольшую награду, которая помогла мне в отношении к оружию. Я бы написал многие вещи, но мала моя размысленность, да и места мало».
Вот еще два признания.
(1). «Злоба против большевиков-убийц и разрушителей вспыхнула с необъятной силой; месть закипела в крови. Я решил поступить в добровольческий отряд и поступил. Одна мысль занимала меня – отправить как можно больше ненавистных мне “борцов за свободу”. С трепетом прижимал винтовку к плечу и радовался, когда видел, что “борец за свободу” со стоном, который мне казался приятной музыкой, испускал дух».
(2). «К нам во двор вбежали два комиссара и, побросав оружие, просили их спрятать в погреб от казаков, которые вошли в город. Я указал на погреб и подумал: “придут… я вас предам”. Жажда мести
Мы не чувствуем себя призванными оправдывать эту «армию мальчиков, обагрявшую поля своей чистой кровью», ни тем более судить их, но для того чтобы понять, каковы же причины этого озлобления и беспощадности, чтобы восстановить перспективу картины, приведем предшествующие этим двум признаниям [52] тексты сочинений их полностью; вышеприведенные признания являются окончаниями нижеприводимых сочинений. Если бы мы ограничились отдельным, общим, оторванным изложением страданий детей и таким же отдельным описанием мести детей, родившейся у них в результате пережитого, то как бы логически это ни было понятно, индивидуальная и живая связь рассказа была бы нарушена и картина получилась бы если и не неверная, то все же, может быть, психологически неясная (т. к. страдания одного лица неубедительны в качестве объяснения мести другого).