Коллектив авторов – Что нам делать с Роланом Бартом? Материалы международной конференции, Санкт-Петербург, декабрь 2015 года (страница 25)
Барт-читатель осциллирует между позицией исполнителя и слушателя, не закрепляясь ни в одной из них и не осваивая профессионально ни то ни другое ремесло. Его тело оказывается разделено между двумя ипостасями. «Женщина, разрезанная на куски, – вот единственный объект любви, доступный Сарразину. Расчлененная, располосованная женщина превращается в подобие словаря, состоящего из объектов-фетишей», – пишет Барт в «S/Z»[344]. Разъятое на части тело, сохраняющее лишь фиктивное единство, – в этом, вероятно, можно увидеть главный источник той эротики музицирования, о которой Барт мимоходом напоминает читателю в «Зерне голоса»[345] и которая становится яснее в «Musicа practica». Игра с расчленением тела напоминает об игре с музыкальным (точнее, нотным) текстом: слушание соответствует холистическому, непрерывному восприятию, не нарушающему заданную структуру музыкального произведения, оставляющему его неприкосновенно равным самому себе. «Чтение» музыкального произведения предполагает активное вмешательство слушателя в музыку, (вос)создание музыкального произведения здесь и сейчас. Чтение, в противоположность слушанию, оставляет пространство для несовершенства исполнения, для любительского эксперимента, для флирта с самим собой и с музыкальным произведением, c живой материальностью собственного тела и абстракцией клавира: «…он добавлял синкопы и время от времени убавлял темп, в результате чего возникали неестественные длительности. Барт признавал, что выбирал слишком медленный темп, когда сталкивался с технически сложными пьесами»[346].
Путь к музыке, к тому месту, где она будет явлена во всей своей надындивидуальной полноте, лежит через несовершенство игры и несовершенство слуха. Момент
Встреча тела со звуком, описанная в терминах игры и флирта, кажется, происходит вне пространства опасности. Или, возможно, опасность уже реализовалась, и распад тела на
Косвенным образом, на наш взгляд, это подтверждается – по крайней мере на материале «Зерна голоса» – тем, что Барт описывает «генопение» через собственное молчание, через собственную завороженность как слушателя, словно бы цензурируя упоминания о своих телесных переживаниях. Впрочем, он пишет об академической музыке, которую по крайней мере со времен Вагнера принято слушать тихо и сосредоточенно; но в случае опыта слушания Панзера к конвенциональной тишине, тишине-как-требованию, прибавляется еще одна – тишина отказа от своего слушающего тела в пользу тела звучащего. Эта тишина, если задуматься, вносит существенную неопределенность в оппозицию «профессионал – любитель», которая, как мы пытались показать, играет существенную роль в черновой теории музыкального восприятия у Барта.
Вспомним, как повисшая в зале, нехотя и немощно уступающая место аплодисментам тишина используется в качестве знака предельного одобрения. Производимая в действительности (или по крайней мере не нарушаемая) коллективным телом публики, она словно бы проистекает из прозвучавшего произведения, то есть из тела музыканта или певца. В этом акте молчания и слушатели, и исполнитель выходят за границы самих себя, материально обозначая сомнение в собственной конечности и, таким образом, занимая доминирующее положение по отношению друг к другу. Задерживая овации, опытная публика, хорошо знающая произведение, разыгрывает из себя публику неопытную, не уверенную в том, что исполнение завершено, а воцарившаяся на сцене тишина – это не затянувшаяся фермата.
Приложение
Время писем, время письма
Фрагменты из книги[349]
Моя первая встреча с Роланом: я ехал на мопеде по бульвару Сен-Жермен и поворачивал направо к улице Ренн между драгстором «Пюблисис», его больше нет – на этом месте находится магазин Армани (некогда здесь располагался «Руаяль Сен-Жермен») – и магазином грампластинок Видаля, его тоже больше нет – на его месте ювелирный бутик Картье. Ролан переходил улицу Ренн от драгстора к магазину грампластинок. Не обращая внимания на светофор. Мне пришлось резко затормозить, чтобы не сбить нерадивого пешехода. Но, узнав его, я воздержался от грубостей. Дело было вечером, около восьми. Позднее я хорошо узнал его привычки. Он выходил из дома в конце дня или ранним вечером, переходил из одного кафе в другое, где у него были назначены встречи, и наконец устраивался с кем-нибудь ужинать.
Мне уже несколько лет как хотелось участвовать в его семинаре. Будучи студентом на горе Сент-Женевьев, я зашел в здание Практической школы на улице Варенн (через несколько домов после салона Жоржа и Рози, где мы учились танцевать вальс и танго), чтобы заполнить досье для записи, но засомневался и так его и не представил. Меня смутила рубрика под названием «Публикации». У меня не было достойных публикаций; я полагал, что по этой причине меня все равно бы не зачислили; я заблуждался насчет правил игры, но, может быть, так оно было и лучше. Вместо этого я продолжил читать и спустился с горы изучать словесность в Жюсьё[350]. Вот тогда я почувствовал себя достойным занять место на семинаре Барта. Вместе со своим другом Мишелем я только что закончил статью, которая была принята к печати журналом «Критик». Прошло три года, я немного пообтесался, не так легко подпадал под влияние, перестал запинаться.
Если вернуться чуть дальше, почему мне хотелось участвовать в семинаре Ролана? Как я узнал о нем? В то время, да, думаю, и теперь тоже, существовало одно конкурсное испытание, столь же утонченное, как математическое доказательство: оно называется «синтез». Задача заключалась в том, чтобы переложить текст, развивающий какие-либо идеи, в определенное количество слов в заданной пропорции, какой в точности, я сейчас уже не помню. В памяти всплывает, как я подсчитываю у себя среднее количество слов в строке и количество строк. В целом я отлично справлялся с этим упражнением, которое требовало проницательности и строгости, изящества и геометрической точности, порой мне случается думать, что никакое другое упражнение не было столь полезным в моей профессиональной подготовке. Размышления Валери об истории, цивилизации, музеях, рассуждения Раймона Арона об обществе или Жака Элюля о технике, все эти тексты, несколько многословные, велеречивые и изобилующие повторами, замечательно подходили для нашего обучения, но наш преподаватель (Ален, мой друг впоследствии и поныне) дал нам однажды по неосторожности (он был еще молод, переоценивал своих учеников) несколько страниц, кажется о музыке Бетховена, одного нового писателя, чье имя мне ничего не говорило. Оказалось, что абзацы этого писателя было почти невозможно переформулировать, его фразы были, так сказать, несокращаемы. Не то чтобы язык или стиль были непроницаемыми, по крайней мере не это составляло проблему, просто они ускользали, как песок или вода утекают сквозь пальцы, и в руке ничего не остается. Сами слова, я думал, я понимаю, но я был не способен собрать мысль автора в меньшее количество фраз, чем содержалось в тексте, был не способен разделить ее на три или на пять, иначе от нее ничего бы не осталось. Скорее было искушение разложить все по пунктам, развить, но это противоречило и жанру текста, и, по всей видимости, намерению его автора, и тем более самому смыслу нашего упражнения, так что я чувствовал себя озадаченным и готовым все бросить. Я все же сдал свою работу, за которую преподаватель поставил мне совсем неплохую оценку, но про себя я знал, что потерпел неудачу, столкнувшись с таким видом письма, который мне был совершенно незнаком.
Через некоторое время в одном еженедельнике мне попалось интервью с этим автором, который задал мне такую трудную задачу. В статье, которую я вырезал, сначала говорилось о нем, а потом говорил он сам: он излагал свои мысли четко, в гораздо более доступной манере, нежели в том тексте, с которым нам пришлось работать. Несколько книг этого нового писателя (Ролана, поскольку речь идет о нем) были уже или вскоре опубликованы в карманном формате, так как это был как раз тот момент, когда слава его восходила, вырывалась из круга специалистов навстречу широкой публике. Я покупал их, в частности «Мифологии», где на обложке красовалась морда ситроена DS-19, у меня была его игрушечная копия марки Dinky Toys (зеленая), и «Нулевую степень письма», с приложением, как выяснилось, «Основ семиологии». Я был тогда в подготовительном классе по математике, Maths sup или Maths spé[351], и развлекался. Это чтение меняло образ моих мыслей, но последние оставались весьма неясными. Помню все же, что меня увлекло понятие метаязыка, дискурса о дискурсе, хотя различные схемы вложения одного в другое, приведенные в книге, не отличались совершенной стройностью. В то же время я читал «В поисках утраченного времени» от начала до конца, с жадностью, и Пруст приучал меня к изощренному использованию языка. Синтаксис Ролана, хоть и мало пригодный к педагогическому синтезу текста, не представлял подобных трудностей (гораздо позже мне пришлось резюмировать Пруста в конце томов «Плеяды», и мне это удалось, во всяком случае в общих чертах). Трудность исходила скорее из разрывов, хиатусов, двоеточий и тире, которые больше сополагали, нежели сочленяли его предложения, согласование которых оставалось по сей причине весьма подвижным. Подобная конструкция явно вводила в замешательство инженера, которым я собирался стать, но также и очаровывала.