Колин Маккалоу – Женщины Цезаря (страница 92)

— Его тоже надо судить, — упрямо повторил Клавдий Нерон и сел.

Метелл Непот, председатель новой коллегии плебейских трибунов, которая вступит в должность через пять дней, выступил первым. Он устал, он был голоден. Восемь часов уже заседают — в принципе, не так плохо, если учесть важность повестки дня и количество выступающих. Но он с ужасом ждал, что скажет Катон, который должен будет говорить следующим. А когда Катон не был многоречивым, нудным, трудным и ужасно скучным? Поэтому Метелл Непот одним духом выпалил свою речь в поддержку Цезаря и сел, глядя на Катона.

Метелл Непот никогда не подозревал, что единственной причиной, по которой Катон сейчас находился в Сенате в качестве будущего плебейского трибуна, был он сам, Метелл Непот. Когда Непот возвращался с Востока после отличной кампании как один из старших легатов Помпея Великого, он путешествовал с шиком. Естественно. Ведь он был один из самых важных Цецилиев Метеллов, он был необыкновенно богат, и после Востока ему удалось стать еще богаче. В придачу ко всему он был шурином Помпея. Итак, Метелл Непот неторопливо двигался по Аппиевой дороге — задолго до выборов и до летней жары. Кто торопился, тот ехал верхом, а Непоту уже надоело торопиться. Его средством передвижения служил огромный паланкин, который тащили на своих плечах аж двенадцать человек. В этом потрясающем экипаже он покачивался на матрасе, покрытом тирским пурпуром. В углу сидел слуга, чтобы подавать столь важному господину еду, питье, ночной горшок и материалы для прочтения.

Поскольку Метелл Непот никогда не выглядывал за занавески паланкина, то и не замечал скромных пешеходов, которых часто встречала его роскошная процессия. Так что, конечно, он пропустил мимо своего внимания и группу из шести особенно скромных пешеходов, направлявшихся в противоположную сторону. Трое из шестерых были рабами, а остальные — Мунаций Руф, Афинодор Кордилион и Марк Порций Катон. Они шествовали в поместье Катона, расположенное в Лукании, чтобы отдохнуть от детей и предаться ученым занятиям.

Долго-долго Катон стоял на обочине, наблюдая за тем, как неторопливо движется процессия, подсчитывая, сколько там народа, сколько повозок: рабы, танцовщицы, наложницы, охрана, добыча, повозки-кухни, библиотеки и винные погреба на колесах.

— Эй, солдат, кто это путешествует, как царь Сампсикерам? — крикнул Катон охране, когда парад почти миновал его.

— Квинт Цецилий Метелл Непот, шурин Магна! — ответил солдат.

— Он очень торопится, — саркастически заметил Катон.

Но солдат воспринял это замечание серьезно.

— Да, он торопится, странник! Он будет выставлять свою кандидатуру на должность плебейского трибуна Рима!

Катон еще немного прошел на юг, но прежде, чем солнце оказалось на полпути к западу, повернул обратно.

— В чем дело? — спросил Мунаций Руф.

— Я должен возвратиться в Рим и баллотироваться в плебейские трибуны, — объяснил Катон сквозь стиснутые зубы. — Должен же быть в этой шутовской коллегии хоть кто-то, кто сделает трудной жизнь этого типа, а заодно и жизнь его хозяина, Помпея Магна!

На выборах Катон преуспел. Он был в списке победивших вторым после Метелла Непота. А это значило, что, когда Метелл Непот сел, Катон встал.

— Смерть — единственное наказание! — крикнул он.

Все замерли и с удивлением посмотрели на Катона. Поскольку он был рьяным приверженцем mos maiorum, никому и в голову не пришло сомневаться, что его речь прозвучит в поддержку Цезаря или Тиберия Клавдия Нерона.

— Я говорю, что смерть — единственное наказание. Что вы здесь чушь какую-то городите о законе и Республике? Когда это Республика покрывала подобных предателей? Никакого закона для подобных предателей не существует! Законы пишутся для менее значительных преступников. Законы принимаются для людей, которые могут их нарушить, не причинив этим серьезного вреда государству! Городу, который вырастил их и сделал тем, что они есть. Посмотрите на Децима Юния Силана, слабого и нерешительного глупца! Когда он думает, что Марк Туллий хочет смертного приговора, он предлагает высшую меру наказания! Затем, когда с успехом выступает Цезарь, наш бедный Силан меняет свое мнение: оказывается, он имел в виду именно то, что сказал Цезарь! Как же мог он оскорбить своего любимого Цезаря? А что же наш любимый Цезарь, благовоспитанный и женолюбивый пижон, который хвастается, что он — потомок богов, а потому готов гадить на всех простых людей? Цезарь, почтенные отцы, и есть настоящий, главный зачинщик в этом заговоре! Катилина? Лентул Сура? Марк Красc? Нет, нет, нет! Цезарь! Это заговор Цезаря! Разве не Цезарь хотел, чтобы его дядю Луция Котту и его коллегу Луция Торквата убили в первый же день их вступления в должность консулов три года назад? Да, Цезарь предпочел Публия Суллу и Автрония своему кровному дяде! Цезарь, Цезарь, всегда, всегда Цезарь! Посмотрите на него, сенаторы! О, он лучше, чем все мы, вместе взятые! Потомок богов, рожденный править, желающий манипулировать событиями, он счастлив затолкать других в печь, а сам спрятаться в тени! Цезарь! Я плюю на тебя, Цезарь! Я плюю!

И Катон действительно попытался плюнуть в Цезаря. Большинство сенаторов сидели с открытыми ртами, пораженные этой полной ненависти обличительной речью. Все знали, что Катон и Цезарь не испытывают симпатии друг к другу. Большинству было открыто, что Цезарь наставил рога Катону. Но этот брызжущий ненавистью поток необоснованных оскорблений? Это обвинение в заговоре? Какой бес вселился в Катона?

— У нас пятеро виновных под охраной, которые признались в своих преступлениях и в преступлениях шестнадцати других, еще не пойманных нами. Где тут необходимость суда? Суд — это трата времени и государственных денег! Почтенные отцы! Где бы ни проходил суд, всегда остается возможность взяток. Другие присяжные в других случаях, таких же серьезных, как этот, оправдывали подсудимых, хотя их вина была налицо! Другие присяжные тянули жадные руки, чтобы загрести большие состояния, получаемые от таких, как Марк Красc, друг Цезаря и его финансовый спонсор! Катилина правит Римом? Нет! Цезарь будет править — с Катилиной в качестве своего конюха и с Крассом, который будет вести себя в казне как хозяин!

— Надеюсь, у тебя найдутся доказательства, — мягко сказал Цезарь, хорошо знавший, что спокойствие доводит Катона до безумия.

— Не волнуйся, я достану доказательства! — гаркнул Катон. — Там, где есть правонарушение, всегда можно найти доказательство! Посмотрите на доказательства, которые были представлены нашим пятерым предателям. Они видели их, слышали их и признались во всем. И я найду доказательства участия Цезаря в этом заговоре и в заговоре трехгодичной давности! Я говорю, что для пятерых суда не требуется. Ни для одного из них. Они не должны избежать смерти! Цезарь, как всегда, философствует, требуя милосердия. Смерть, говорит он, просто вечный сон. Но точно ли мы это знаем? Нет, мы ничего не знаем! Никто до сих пор не вернулся с того света, чтобы сообщить нам, что же с нами происходит после того, как мы умираем! Смерть дешевле, чем суд и ссылка. И смерть конечна, у нее нет продолжения на земле. Пусть эти пятеро умрут сегодня!

Цезарь снова заговорил, и опять голос его звучал спокойно:

— Если измена не является perduellio, Катон, то смерть не будет законным наказанием. И если ты не хочешь судить этих людей, то как ты можешь решить, виновны ли они в perduellio или maiestas? Кажется, ты говоришь о perduellio, но так ли это?

— Сейчас не время и не место для словесных игр, даже если таким путем ты пытаешься добиться снисхождения, Цезарь! — рявкнул Катон. — Они должны умереть, и они должны умереть сегодня!

И он все продолжал говорить, не обращая внимания на время. Катона понесло. Разглагольствование будет долгим, пока он с удовлетворением не увидит, что его скучное топтание на месте утомило всех до предела. Палату трясло, Цицерон чуть не плакал. Катон собирался продолжать до захода солнца, и тогда голосование нельзя будет провести сегодня.

За час до захода солнца в Палату бочком пробрался слуга и тихо протянул Цезарю сложенный листок.

Катон тут же ухватился за это.

— Ага! Изменник обнаружил себя! — ревел он. — Он сидит, получая предательские записки у нас на глазах, — вот степень его высокомерия, его презрения к членам этой Палаты! Я говорю, что ты предатель, Цезарь! Я говорю, что в этой записке — доказательство!

Пока Катон гремел, Цезарь читал. Когда он поднял голову, выражение его лица было странным… Сострадание? Или радость?

— Прочти это всем, Цезарь, прочти всем! — визжал Катон.

Но Цезарь покачал головой. Он сложил записку, встал, прошел к тому месту, где сидел Катон, на среднем ярусе, с другой стороны, и с улыбкой передал ему записку.

— Думаю, ты предпочтешь не оглашать ее содержания, — сказал он.

Катон плохо читал. Ему потребовалось много времени, чтобы разобраться в этих бесконечных сплошных загогулинах, разделенных только колонками (иногда слово продолжалось и на следующей строчке, что создавало дополнительную трудность). И пока он бормотал и гадал, сенаторы сидели, благодарные за эту относительную тишину, с ужасом ожидая, что вот-вот Катон начнет все сначала. А вдруг записка действительно будет объявлена предательской? Внезапно из горла Катона вырвался вопль. Все вскочили. Катон смял клочок и бросил его в Цезаря.