Колин Маккалоу – Женщины Цезаря (страница 91)

— Пятьдесят восемь, Марк Туллий.

Как он мог проглядеть Метелла Целера, городского претора?

— Разве ты не должен находиться сейчас в Пицене с армией?

— Если ты помнишь, Марк Туллий, направив меня в Пицен, ты сам поставил условие, что каждый одиннадцатый день я буду появляться в Риме и останусь в городе в течение двенадцати дней при смене трибуната.

— Да, помню. Итак, выступят пятьдесят восемь человек. Это значит, что ни у кого из выступающих нет свободного времени, чтобы заслужить себе репутацию отличного оратора. Понятно? Дебаты должны закончиться сегодня! Я хочу получить решение до захода солнца. Поэтому предупреждаю вас, почтенные отцы, что буду останавливать вас, как только кто-нибудь начнет ораторствовать.

Цицерон посмотрел на Силана, будущего старшего консула.

— Децим Юний, начинай дебаты.

— Памятуя о твоем замечании относительно времени, Марк Туллий, я буду краток, — сказал Силан, держась немного беспомощно.

Предполагается, что человек, выступающий первым, задаст тон и поведет за собой всех последующих. Цицерон всегда умел добиться этого. Но Силан не был уверен, что это ему удастся, особенно потому, что он сам не знал, по какому пути пойдет Палата.

Цицерон ясно дал понять, что он — за смертный приговор. Но чего хотят остальные? Поэтому в конце выступления Силан пошел на компромисс, предложив формулировку «высшая мера наказания», которую все поняли как «смерть». Силану удалось ни разу не упомянуть о судебном слушании, и все поняли, что никакого судебного слушания быть не должно.

Затем настала очередь Мурены. Он тоже голосовал за высшую меру наказания.

Цицерон, конечно, не говорил, а Гая Антония Гибрида в Риме не было. Таким образом, следующий в очереди оказался принцепс Сената Мамерк, старший среди консуляров. К сожалению, он тоже выбрал высшую меру. После этого, в порядке старшинства, выступили консуляры, которые не были цензорами: Курион, оба Лукулла, Пизон, Глабрион, Волкатий Тулл, Торкват, Марций Фигул. Высшая мера наказания. Луций Цезарь воздержался.

Пока все шло хорошо. Теперь наступила очередь Цезаря, а поскольку мало кто в Сенате знал его взгляды так хорошо, как Цицерон, сказанное Цезарем оказалось сюрпризом для большинства, включая Катона. Вот уж кто не ожидал встретить союзника в таком нежеланном для себя человеке, как Гай Юлий Цезарь!

— Сенат и народ Рима, которые составляют Республику Рим, не допускают наказания своих граждан без суда, — произнес Цезарь своим высоким, чистым, громким голосом. — Пятнадцать человек только что вынесли смертный приговор, и ни один не упомянул о судебном процессе. Ясно, что члены Сената решили аннулировать Республику, чтобы вернуться назад, в древность Рима. Отцы сенаторы намерены самолично решить судьбу двадцати одного гражданина Республики, включая бывшего консула, который фактически на данный момент является законно выбранным претором. Поэтому я не буду занимать время этого уважаемого органа, восхваляя Республику или суд, и требовать проведения процессов, на которые имеет право каждый гражданин Республики, прежде чем равные по положению смогут вынести ему какой-либо приговор. Вместо этого, поскольку мои предки Юлии были сенаторами во время правления царя Тулла Гостилия, я ограничусь замечаниями о том, как это происходило во время правления царей.

Сенаторы встрепенулись. Цезарь продолжал:

— Независимо от признания своей вины, смертный приговор — это не по-римски. При царях римляне так не поступали, хотя цари многих убивали, как делаем это сегодня и мы — во время гражданских волнений, когда царит насилие. Будучи воинственным человеком, царь Тулл Гостилий тем не менее не решался официально одобрить смертный приговор. Смертная казнь выглядит плохо, и он понимал это так ясно, что именно он посоветовал Горацию подать апелляцию, когда дуумвиры приговорили его к смерти за убийство своей сестры Горации. Сто сенаторов — предшественники нашего республиканского Сената — не желали быть милосердными, но они поняли царский намек, тем самым явив прецедент: Сенат Рима не смеет приговаривать римлян к смерти. Когда римляне приговариваются к смерти членами правительства — кто не помнит Мария и Суллу? — это значит, что хорошее правительство перестало существовать, что государство деградирует. Почтенные отцы, у меня мало времени, поэтому скажу лишь одно: не будем возвращаться ко временам царей, если это означает казнь! Казнь — это не наказание. Казнь — это смерть, а смерть — просто вечный сон. В ссылке любой человек страдает куда больше! Каждый день ему приходится вспоминать о том, что он больше не гражданин великого Рима, что он беден, что его презирают, что он канул в неизвестность. Его статуи будут уничтожены, его imago нельзя будет выносить на публику — ни во время похорон, происходящих в его семье, ни при любых других обстоятельствах. Он — изгой, опозоренный, он уже не аристократ. Его сыновья и внуки не посмеют ходить с гордо поднятой головой, его жена и дочери проведут жизнь в слезах. И все это он знает, ибо он все еще живет, он все еще человек, со всеми чувствами и слабостями человека. Он — сильный мужчина, но эта сила принесет ему мало пользы, разве что будет мучить его. Живая смерть — это бесконечно хуже, чем смерть реальная. Я не боюсь смерти, если она будет внезапной. Чего я боюсь, это какой-нибудь политической ситуации, которая может привести к вечной ссылке, к потере моего dignitas. И пусть я больше ничего собой не представляю, я все же до последней косточки римлянин. Венера произвела меня, и Венера произвела Рим.

Силан выглядел смущенным, Цицерон — сердитым, остальные задумались, даже Катон.

— Я принимаю во внимание все то, что наш ученый старший консул сказал о senatus consultum ultimum, коль скоро он настаивает на таком названии. Под охраной данного декрета действие всех обычных законов и процедур приостанавливается. Я понимаю, что главная забота старшего консула — спокойствие Рима и что он считает продолжительное пребывание этих предателей в стенах нашего города губительным. Он хочет как можно скорее покончить с такой ситуацией. Ну что ж, я тоже этого хочу! Но не с помощью смертного приговора. Меня не беспокоит наш ученый старший консул или кто-нибудь из четырнадцати блестящих консуляров. Меня не беспокоят ни консулы, избранные на следующий год, ни преторы нынешнего года — никто из тех, кто сидит здесь и уже побывал претором и рассчитывает сделаться консулом.

Цезарь помолчал, вид у него был очень серьезный.

— Что меня беспокоит, это какой-нибудь консул, который появится лет через двадцать. Какой прецедент он усмотрит в нашем сегодняшнем решении? Действительно, какой прецедент использует наш ученый старший консул, когда вспоминает Сатурнина? В тот день незаконно, без суда казнили римских граждан. Самовольные палачи осквернили только что введенный в действие храм, ибо курия Гостилия есть не что иное, как храм! Самый Рим был осквернен. Вот это да! Какой чудный пример! Меня беспокоит не наш ученый старший консул! Меня беспокоит менее скрупулезный и менее ученый консул, который возглавит Римское правительство в отдаленном будущем. Давайте сохраним головы ясными и посмотрим на происходящее открытыми глазами, без эмоций. Существуют другие способы наказания, помимо смерти. Другие наказания, кроме ссылки в роскошное место вроде Афин или Массилии. А что, если это будет Корфиний, или Сульмон, или какой-нибудь укрепленный город в горах Италии? Вот куда в течение столетий мы отсылали наших пленных царей. Так почему бы не поступить так же с римлянами, врагами государства? Конфисковать их имущество, чтобы очень хорошо заплатить такому городу за неудобство и одновременно быть уверенными, что они не убегут. Заставьте их страдать — да! Но не убивайте их!

Когда Цезарь сел, все молчали, даже Цицерон. Затем робко поднялся будущий старший консул Силан.

— Гай Юлий, я думаю, ты неправильно понял мои слова, когда я говорил о высшей мере наказания. Наверное, и остальные допустили такую же ошибку. Я не имел в виду смерть! Смерть — это не по-римски. Нет, я имел в виду то, о чем ты сказал сейчас. Пожизненное заключение в неприступной крепости в горах Италии, оплачиваемое средствами из конфискованного имущества.

И теперь все выступили за строгое заключение, которое будет оплачено конфискованным имуществом.

Когда закончились выступления преторов, Цицерон поднял руку.

— Здесь присутствуют слишком много экс-преторов, чтобы разрешить выступить каждому. Я не учитывал экс-преторов. Те, кто не имеет предложить что-нибудь новое, пожалуйста, поднимите руки в ответ на два вопроса, которые я сейчас задам. Кто за смертный приговор?

Как оказалось, никто. Цицерон покраснел.

— Кто за ссылку в италийский город с конфискацией имущества?

Все, кроме одного.

— Тиберий Клавдий Нерон, что ты хочешь сказать?

— Только то, что меня очень беспокоит отсутствие слова «суд» во всех сегодняшних выступлениях. Каждый римлянин, даже признавшийся изменник, имеет право на суд. И этих людей следует судить. Но я не думаю, что их надо судить до того, как Катилина будет побежден или сдастся. Пусть первым судят главного преступника.

— Но Катилина больше не римский гражданин! — мягко сказал Цицерон. — Катилина уже не имеет права на суд ни по какому закону Республики.