Колин Харрисон – Электрические тела (страница 83)

Я пошла в гостиницу, где ты меня нашел. У меня было около трех тысяч долларов, и я просто хотела на несколько дней спрятаться. Наверное, я была расстроена, но мне не с кем было об этом поговорить. А Мария меня спрашивала, когда мы вернемся домой, и это... это было тяжело, потому что мне пришлось сказать ей, что теперь мы будем жить без папы. Сначала я Гектору не звонила. Я знала, что он с ума сходит, и не звонила даже Руите. Я просто водила Марию гулять, читала газету, и так прошло несколько дней. И наверное, на третий вечер я пришла в номер, а моя дверь открыта, видно, что кто-то рылся в моих вещах. Я спрятала деньги между страницами журнала, чтобы их никто не увидел, но их нашли. У меня забрали почти все деньги, в кошельке осталось только несколько сотен, и еще – я поэтому решила, что это была женщина, – у меня забрали много одежды, все мои хорошие вещи, и вещи Марии тоже взяли. Мне было тошно. Я так расстроилась! Забрать вещи маленькой девочки... И я очень беспокоилась, потому что я не могла вернуться к Гектору, никак не могла. Мне пришлось идти на Сто двадцать пятую улицу в Гарлем, чтобы купить нам хоть какие-то вещи, и я потратила долларов сорок. У меня кончались деньги. Еда такая дорогая. Я позвонила Руите, надеялась, что она даст мне еще несколько сотен, но подошла ее сестра Люси и сказала, что Гектор меня разыскивает, что он с ума сходит и всех спрашивает, не знают ли они, где я. И я поняла, что не смогу вернуться назад. И в тот вечер я пошла в магазин, чтобы купить Марии туфельки. Я хранила ту пару, которую носил маленький Гектор, потому что ножка у нее росла, а его сандалии не были сношены – дети не успевают сносить обувь, но те сандалии тоже украли. А я знала, что старые туфельки Марии малы. Я зашла в пару магазинов, искала подержанную пару доллара за четыре или пять, потому что новые, даже самые дешевые, стоят не меньше двадцати. Было уже поздно, и я не смогла найти туфли и села в поезд номер два на Девяносто шестой улице, и вот тогда-то ты заговорил со мной.

Я не знала, что мне делать. Я посмотрела на тебя и решила, что рискну. Это был мой шанс, и я решила им воспользоваться. Я знала, что тебе понравилась моя внешность, потому что ты сильно нервничал. Я была в том старом пальто, и у меня оставалось всего шестьдесят или семьдесят долларов, а ты был в таком дорогом костюме и галстуке из настоящего шелка. Ты был из совершенно другого мира, понимаешь, я это сразу поняла, и у тебя было много денег, и ты так нервничал. То есть, Джек, я даже и не думала, что в конце концов стану жить у тебя дома и что мы окажемся в одной постели, и все такое! Я не могла загадывать так далеко. У меня было что-то, у меня была та маленькая карточка, понимаешь? Ты помнишь, что я посмотрела на тебя, когда двери уже закрылись? Мне было немного страшно, я вроде как чувствовала, что что-то может случиться. И в тот вечер я решила прийти к тебе.

– А твой глаз? – прервал я ее рассказ.

– Мой глаз?

– Ты забыла? У тебя был жуткий синяк, и ты сказала, что Гектор...

– А, точно. Нет, это не он.

– Я решил, что это он сделал.

– Да, знаю.

– Он тебя не бил?

– Я его в тот вечер даже не видела.

Это меня изумило.

– Тогда откуда?..

Долорес опустила глаза.

– В тот вечер я думала о том, что надо к тебе пойти, а потом подумала, что, может, еще какой-нибудь бизнесмен мог бы, ну, понимаешь, заинтересоваться. И когда Мария заснула, я спустилась вниз и решила просто выйти на улицу. Там были такие ресторанчики и много людей, которые шли в театр...

– Ты хотела подцепить какого-нибудь богатого мужчину? Я навел тебя на такую мысль?

– По сути, да. Не знаю. У меня не было денег. Я не знала, что делать. Я зашла в пару ресторанов, но там посмотрели на мою одежду и велели уходить. Так что я стала прогуливаться, понимаешь, просто ходила и думала обо всем. Кажется, я оказалась на Восьмой авеню где-то около Сорок четвертой или Сорок пятой улицы. На самом деле я этого района не знала. Я увидела какие-то лимузины и пошла в ту сторону, решив, что там может оказаться еще какой-то ресторан. И тут вижу, через улицу бежит такая здоровенная женщина: она в узкой короткой юбке, очень крупная. И она подбежала ко мне и ударила прямо в глаз и заорала, чтобы я убиралась с ее точки, А я не понимала, о чем она, и глаз так болел...

– Проститутка.

– Точно. Она на меня орала, а потом вытащила ножик – и я побежала. Я сделала такую глупость, что пошла туда. Я потом догадалась, что там весь район такой, но я же этого не знала, я никогда раньше там не была! И я побежала обратно в гостиницу и поднялась наверх. И я думала: «Вот дерьмо, вы только посмотрите на мой глаз. Как же я сглупила!» Я не хотела будить Марию и просто положила на синяк лед. Я не знала, что делать. Я все смотрела на твою карточку. Я положила ее на стол и все смотрела на нее и смотрела. И я сказала себе: «Рискни». И я рискнула. Похоже, я сделала правильно... Я хочу жить, Джек. Жизнь у меня одна. Я же еще молодая, так? Очень много чего случилось, но я еще достаточно молодая. Я еще смогу родить. Ты хороший человек, надежный и правильный, и я вижу, что ты любишь Марию. Ты знаешь ее совсем недолго, но я вижу, что ты ее любишь. Я за тобой наблюдала. Мне кажется, мы могли бы попробовать... если ты сможешь меня принять, Джек, я дам тебе все, что у меня есть. То есть я буду хорошей ради тебя, я буду о тебе заботиться. И у тебя будет Мария. У нас обоих.

Долорес смотрела на меня с огромной, хрупкой надеждой, и я подумал про себя: «Бог сделал тебе подарок, так что не будь мерзавцем и идиотом». Я крепко обнял Долорес.

– Договорились, – прошептал я, зажмуриваясь и ощущая давно потерянное чувство облегчения, возвращения к самому себе, возрождение надежды на будущее.

Я был во власти этих чувств, потому что мои родители развелись. Я не мог вспомнить, когда находился в одной комнате с отцом и матерью одновременно, и, как сказал мне Президент, я всегда мечтал о настоящей семье. Потребность в ней была пугающе сильной, как потребность дышать.

Когда я открыл глаза, на нас смотрела Мария. Она стояла, держа пластмассовое ведерко и лопатку, и не знала, что ей делать. Я опустился на колени, подхватил ее на руки и крепко прижал к себе их обеих, целуя то Долорес, то Марию, прижимаясь к ним губами и благоговейно радуясь их присутствию во вселенной. И в этом тихом танце были даны все обещания, какие только люди могут дать друг другу...

В студенческие годы я прочитал фразу, написанную великим немецким философом Шопенгауэром: «В ранней молодости, размышляя о своей будущей жизни, мы подобны детям в театре, когда занавес еще не поднялся: они сидят, полные радости, и нетерпеливо ждут начала спектакля. И какая это благодать, что нам неизвестно, что на самом деле должно случиться». Эти слова заставляют меня думать о Марии. Однажды она поймет, что не могла предвидеть муки взрослой жизни. Но я бы кое-что добавил к словам Шопенгауэра. Я бы сказал, что, даже будучи взрослыми, изучая мир, стараясь как можно точнее оценить шансы, действуя, как правило, с лучшими намерениями и милосердно, мы все же не знаем, какие мучения нас ожидают. Мы не знаем.

Я счастливо кружился под ночным небом с прекрасной женщиной и ребенком, не помня, что я здоров, не помня, что я получаю $ 395000 в год. Этой суммы было достаточно, как я уже говорил, чтобы заставить моего отца содрогнуться. Но я не знал, какие терзания меня ждут и, что важнее, – надо вонзить жесткую стальную иглу истины в мягкий зефир счастья, – я не знал, что буду терзать других. Наши души сильнее всего обжигают наши преступления против других, год за годом. В одно мгновение маленькую девочку подхватывает на руки тридцатипятилетний мужчина, который успел полюбить ее как собственную дочь, которую у него отняли. Спустя годы, когда Мария вырастет и будет рассказывать про свою жизнь какому-то юноше, она вспомнит этого мужчину. Я надеюсь, этот юноша будет любить Марию со всей той слабой рассудочностью, на какую способны молодые мужчины. И когда Мария расскажет о том, что последовало за этим мгновением надежды, как ей запомнится случившееся, как она будет смутно его вспоминать, поскольку присутствовала при том, что происходило, и слушала объяснения, которые ей давали потом или которые она сама себе выдумала, она вспомнит богатого мужчину по имени Джек Уитмен, в доме которого она жила со своей матерью. Мария в восемнадцать лет, или в двадцать, или в двадцать четыре, много тысяч раз будет думать о том, что случилось. Возможно, она поймет все так, как не сможет понять больше никто. Но когда она будет рассказывать свою историю этому молодому человеку, наклоняясь к нему и встречаясь с ним взглядом своих дивных темных глаз, ее голос, голос молодой женщины, будет спокойным. Время слез давно минует. Если она будет любить этого молодого человека и захочет, чтобы он понял ее сердце, тогда ей придется, пусть очень коротко, объяснить то странное стечение обстоятельств – ей придется рассказать про меня. Она вызовет меня из сумрачного склепа воспоминаний, чтобы найти любовь, и когда она это сделает, когда появится то привидение, которое она называла Джеком Уитменом, то она будет испытывать какую-то неразрешимую муку.