Колин Харрисон – Электрические тела (страница 32)

И за это мне следовало благодарить мою мать. Когда я был ребенком, она постоянно твердила мне, что нельзя останавливаться на достигнутом. Она была любящей матерью, но никогда не была мною довольна. Я получал хорошие отметки, я делал то, чего от меня ждали, – но этого было мало. Она не одобряла мои поступки, словно похвала могла меня удовлетворить и тогда я не пошел бы дальше, стал бы похож на отца. Конечно, она делала это бессознательно, и разумом я уже простил ее, как подобает взрослому человеку. Сейчас моя мать встает рано и принимает душ, пока Гарри спит сном праведного пенсионера. Их дом на берегу залива стоит $ 920000. Ей шестьдесят один год. Она думает о разных вещах, но меня в ее мыслях нет. Если в жизни ее сына случатся неприятности, то это ее не коснется. Она тревожится о том, что станет с Гарри, если она умрет первой. Конечно, если он умрет первым, то это не страшно. Она предвкушает первый удар в партии гольфа. Вот что ее интересует. Для своего возраста она прекрасно играет в гольф, выиграла несколько женских региональных турниров. Она пьет кофе в машине. Здание гольф-клуба находится рядом с ее домом, она могла бы дойти туда пешком, но ее женская четверка любит по утрам первой начинать партию. Площадки, размякшие от ночной росы, смягчают удары и гасят скорость мяча, катящегося в лунку. При этом счет снимается, а моя мать всегда следит за счетом. Однако ее внутренний мир остается закрытым. Возможно, она каждую ночь грезит об оргиях с местной футбольной командой «Дельфины», но никто этого не заподозрит. Моя мать держит в машине темные очки и мажет губы солнцезащитным бальзамом. Ее зубы стесаны до пеньков и закрыты коронками, новая улыбка прекрасна и нелепа своей моложавостью, она агрессивно предостерегает вдовушек из гольф-клуба от излишнего дружелюбия в разговорах с Гарри. Ее волосы умело подкрашены и уложены в прическу преуспевающей пожилой дамы. Ее обручальное кольцо с четырьмя бриллиантами, каждый размером с кукурузное зерно, лежит в шкатулке на туалетном столике, оно мешает правильно держать клюшку для гольфа. Она держит кофе в одной руке, а другой ведет большой «Мерседес». Что у нее в голове? Я этого не знаю – и, наверное, никогда не знал. Она не звонила мне уже три года. Это – моя обязанность, я звоню ей примерно раз в месяц. Разговор кончается тем, что я обсуждаю с Гарри рынок ценных бумаг. Он спрашивает меня о ценах на акции Корпорации, а я напоминаю ему о том, что федеральный закон запрещает мне обсуждать с ним эти вопросы. Откуда мне знать, он может взять и купить пакет акций, а потом начать советовать своим приятелям в клубе сделать то же самое. Стоит мужчинам вроде Гарри достичь определенного возраста, и они рассчитывают на то, что им простятся мелкие махинации, они заслужили это право, платя налоги в течение сорока лет. Вот почему Гарри неизменно задает мне этот вопрос. Мою мать возмущает то, что я ему не отвечаю. «И это после всего, что он для тебя сделал!» – говорит она. Крыша над головой, уроки тенниса, оплата школьного обучения, первая машина. «Тебе следовало бы проявить благодарность», – ругает она меня. «Приезжайте в Нью-Йорк, мам, – отвечаю я. – Я свожу вас на какое-нибудь шоу. Походим в хорошие рестораны. Это доставит мне большое удовольствие». – «Не могу, – отвечает она, – я сейчас ужасно занята». Конечно, она не занята, но я не настаиваю. Я скучаю по матери, мне ее не хватает, но я не знаю, что тут можно сделать.

И какой это абсурд, что когда-то она была замужем за моим отцом, который каждое утро ставит свои корявые, больные ноги на холодный деревянный пол. Одинокий священник, который больше не может служить, сутулый мужчина, настолько бедный, что покупает в супермаркете развесные макароны, мужчина, который слишком доверчиво относится к увиденному по телевизору. Как только я занял достаточно высокое место в Корпорации, я выплатил взносы за его домик за последние шесть лет и позаботился о том, чтобы с моего депозитного счета на его счет до востребования ежемесячно перечислялось три тысячи долларов. Я посылал бы ему больше, но он этого не хотел – он и так раздавал половину того, что я ему посылал. Я предлагал ему переехать ко мне. Нет-нет, он никак не может бросить свой сад. И некоторые пожилые прихожане по-прежнему приходят за утешением. Он признался мне, что у него начались проблемы с предстательной железой, – и я видел, как он стремительно дряхлеет. Он был худой, бледной развалиной, обмылком мужчины. Его неудачи питали мой успех. Странно, что у меня были такие родители, – но не менее странно и то, что моя жена погибла от случайного выстрела и что я в своем одиночестве пригласил к себе в дом незнакомых людей. Но так уж вышло.

Утро началось с того, что кто-то стал хлопать мне по плечу. А потом крошечный палец уткнулся в мою в руку. Я открыл глаза: Мария, стоя у моей кровати, ждала, чтобы я на нее посмотрел.

– «Улица Сезам» идет?

– Ох, доброе утро, – прохрипел я.

– Доброе утро, Джек.

Я зажмурился:

– А как тебя зовут?

– Мария!

Она толкнула меня, заставляя перевернуться на бок. Волосы у нее были расчесаны и собраны сзади двумя красными пластмассовыми заколками.

– Мария... а дальше?

– Мария Салсинес.

– Ты хочешь смотреть «Улицу Сезам»? – спросил я.

– Нет!

– Мне нравятся твои сережки. Крошечные золотые гвоздики.

– А мне нравятся... нравятся... нравятся твои смешные волосы!

У нее на футболке остались крошки хлопьев.

– Ты на завтрак ела оладьи?

– Нет! – ответила она весело, сцепив за спиной руки и раскачиваясь на одной ножке.

– Ты ела шоколадное мороженое?

– Нет!

– Мария! – окликнула ее Долорес снизу. – Спускайся!

– Все в порядке! – крикнул я в открытую дверь.

– Ей не следует вас беспокоить.

Я повернулся к Марии:

– Вы надоили себе молока на завтрак?

– Нет, не надо говорить глупости!

Она попыталась взобраться на кровать, и я ей помог.

– Почему ты спишь как большой пес? – спросила Мария, усевшись на кровать и чуть подпрыгивая.

– Потому что устаю.

– Почему?

– Потому что хожу на работу.

– Мария! – возмущенно крикнула Долорес. – Немедленно спускайся!

Мария не реагировала на приказ матери.

– А что ты на работе делаешь?

– Корчу всем страшные рожи.

– А вот и нет! Ты говоришь по телефону.

– Правда.

– Ты женишься на маме?

Я не знал, как на это ответить.

– Она уже замужем за твоим папой, – сказал я.

При мысли об этом Мария нахмурилась. Ее темные глаза затуманились, словно она пыталась что-то понять.

– Он... он был... Мы ушли, потому что он очень плохой, - сказала она себе.

Ее недоумение и желание объяснить себе случившееся меня смутили. Я вспомнил собственную растерянность, когда я ребенком понял, что мои родители расстались.

– Как ты думаешь, мне стоит съесть завтрак? – спросил я, надеясь ее отвлечь.

Личико Марии посветлело.

– Нет! Он слишком горячий!

– Но я устану, если не позавтракаю. – Я вылез из-под одеяла, встретив утро в странном костюме – пятнистой футболке и тренировочных брюках. – Ты ела на завтрак овсяные хлопья?

– Да! – сказала она. – А как ты узнал?

– Мне рассказал крошечный жучок.

– Неправда!

– У тебя в хлопьях были изюминки, так?

– Да, – медленно ответила она.

– Ну так одна была не изюминка: это был жучок, который за тобой наблюдал. А когда ты отвернулась, он вылетел из тарелки, поднялся ко мне и рассказал, что ты делаешь.

Мария поискала на моем лице улыбку.

– Это правда? – спросила она.

– Возможно.

– У тебя мохнатый живот! – воскликнула она.

– Это потому, что мой дедушка – старый мохнатый медведь.

– Нет! – восторженно воскликнула она.

– Мне надо принять душ и одеться, – сказал я. – Ты скажешь своей маме, что я через несколько минут спущусь вниз?

– Нет! – Ее взгляд был открытым и счастливым. – Ладно.

Когда я через четверть часа спустился по лестнице, Долорес была на кухне, а девочка стояла на табурете у мойки.

Мария посмотрела на мать:

– Мама, у меня в овсянке ведь не было жука?