Колай Мартын – Загородная природа городского человека (страница 12)

Большие массы вещества, поезда в метро, автомобили и электрички на поверхности Планеты, двигаясь одновременно в двух противоположных направлениях, словно сферы с положительным и отрицательным коэффициентами кривизны, объединённые в волчке, создавая импульс электромагнитной индукции, незаметный на поверхности Планеты, но раздвигающий энергии, ставшие декорациями на пути городского человека к своей мечте одиннадцатой звёздной величины, большие массы вещества увлекают за собой эфир, придающий их движению дополнительную инерцию, создают импульс электромагнитной индукции, направленный в ту сторону, в которую городской человек мечтает, если и не улететь, то двигаться, не спеша, и с комфортом.

Городской человек возвращается в себя, подъехав к станции, выходит из вагона метро и по просторному перрону, продуваемому прохладным воздухом, пряча от внимательных взглядов горожан свои глаза, идёт к выходу, прижимая к своей груди чуланчик с неизвестными тенями, бьющимися в истерике от полёта в невесомости.

Природа городского человека, став открытым множеством и двигаясь по прямой лини, по поверхности тора, вращающегося вокруг своей оси, природа городского человека движется по траектории, сдвигающейся в сторону вращения тора и не возвращается в точку начала координат, оставив неизвестные тени наедине с самим собой, движется, создавая пучок траекторий, который создаёт вокруг городского человека область притяжения причины.

Окружённый своей природой, размазанной вокруг него по временам, городской человек, выйдя из метро, видит себя не на противоположной окраине родного города, не в микрорайоне, в котором живут его родители, а на далёкой, светлой, родной планете, на которой Солнце не жжётся, воздух приятный, нежный и прохладный, люди если и не красавицы с красавцами, то симпатичные и приветливые.

Горожане, не отягощённые высокими предрассудками и утончённой кармой, хранящие свой чуланчик от лишних взглядов, не потому, что в их чуланчиках спрятано что-то, что стыдно вынести на свет, а потому, что их природа, лишённая высоких стремлений, корявая и безхитростная, не отличающаяся от пригородных деревьев, среди которых прошло детство горожан, с точки зрения простолюдинов не создана для показа и любований, поэтому спокойные и, на первый взгляд, несколько безтолковые, горожане, не задумываясь о последствиях своих поступков, привозят к станциям метро цветы со своих дачных участков, выстраиваются в короткие шеренги, выставив перед собой вёдра с цветами.

Природа пригородного человека, корявая и застенчивая, смущаясь показаться на фоне высоких, стройных, плоских фасадов современных зданий, присмотрев себе букет из нескольких садовых роз, листья которых меньше других изъедены насекомыми, тихо вздохнув внутри чуланчика, уходит за неизвестные тени, чтобы не всколыхнуть и не воспоминания, а так, еле слышимые, словно аромат роз, выросших под открытым небом, не то, чтобы чувства.

- Розы сколько?

- Эти по тридцать, эти по пятьдесят.

- Выбрать можно?

- Выбирайте.

- Эти сколько?

- Эти по семьдесят.

- Вчерашние?

- Оранжерейные.

Прокоп вытаскивал из букетов, обвязанных бумажным скотчем, вытаскивал из букетов, прижавшиеся к друг другу, цепляющихся друг за друга, листьями и стеблями, стряхивающие друг на друга сверкающие капли воды, не сопротивляющиеся розы с нераскрывшимися, небольшими, за пятьдесят, чуть больше, бело-розовыми бутонами, розы за семьдесят вздрагивали лепестками полураскрывшихся, больших, бардовых бутонов.

- И траву, пожалуйста. Нет, с белыми цветами.

Продавщица вытащила из третьего ведра два стебелька травы с крохотными белыми цветами.

- Завернуть?

- Нет.

- Может, стебли обвязать? Продавщица вынула из кармана фартука блестящую, цветную переливающуюся тонкую ленту.

Прокоп достал деньги, отсчитывал триста двадцать рублей.

- Пожалуйста.

Прокоп подставлял продавщице концы стеблей, продавщица обвязала стебли роз красивой лентой, отдал продавщице деньги.

- Спасибо.

- Вам спасибо. Подходите ещё!

Азимут улицы прям. Бульвар, указывает на юго-юго-запад, - в сторону Крыма, Эфиопии и озера Чад.

Высоко Солнце поднялось над бульваром.

Высотки, построенные по сторонам улицы напротив друг друга, словно Оракулы указывали направление неизвестным путешественникам. Высотки стоят пределом, оттеснив панельные девятиэтажки от короткой, широкой улицы, указывающей направление к летнему Солнцу. Высотки, построенные при Советом Союзе по технологии братской ГДР, по технологии, подогнанной под ГОСТы, высотки, в которых были реализованы передовые архитектурные и дизайнерские идеи предпоследнего десятилетия ХХ века, с лучшими лифтами, улучшенной планировкой квартир, высотки простояли четверть отпущенного срока. Голубая облицовка восьми двадцатиэтажных башен и белый цвет рёбер первого этажа, белый цвет балконов, создают иллюзию лёгкости зданий.

Две дороги, - проезжая часть по сторонам бульвара и тротуары, - асфальтированное дно зелёного бульвара, отхлынувшего от высоток, от железного забора перед гаражами. Дорожки, - тропинки, залитые асфальтом, пересекают бульвар. Деревья, выросшие на бульваре, на месте засыпанного, глубокого оврага, серебристы, густы, самоуглубленны и не выдают мальчишеских тайн. Железный забор, поставленный вокруг затопленного котлована, выкопанного лет шесть назад в начале бульвара, за автомобильной стоянкой, отремонтирован.

Живой уличный гул, живой ветер, живые кусты и деревья накатываются к подножию высоток и застывают зелёной, металлической пеной. Зелёные гаражи, стоящие вдоль тротуара за зелёным сетчатым забором, перед одинаковыми зданиями, невидны за кустами боярышника и черноплодной рябины.

Играют на детской площадке дети. Крокодил, потерявший вечность, вынесенный волной к подножию высоток и брошенный на мели, замер с глупым выражением морды, прижатой к земле, к густой траве, за автобусной остановкой на газоне перед клумбой.

Короткая улица, метров пятьсот, широкая, словно проспект столичного города, глубокая, верхушки двадцатиметровых берёз тянулись вверх из оврага, когда засыпали овраг строительным мусором и глиной из котлованов, улица, построена на остатках сломанных чуланчиков.

Левый поворот, объезд разрисованной трансформаторной будки, поворот направо, мимо цветочных клуб, разбитых под зеркальными, витринными стёклами окон первого этажа. Номер домофона забыл. Около подъездной двери простоял минуты две. Покрашены лаком выцветшие от дождя под Солнцем, изрезанные перочинными ножами рейки на сидении и на спинке лавочки с литым, витым чугунным каркасом, стоящей справа от подъездной двери. Писклявый замок щелкнул, и из-за края приоткрытой двери выглянула девчёнка в шортах, в майке, в кроссовках, с полупрофессиональным цифровым фотоаппаратом, висящем на девчёночьей шее. Руки толкали подъездную дверь, руки тянулись к фотоаппарату, руки подталкивали девчёнку в спину. Разноцветные майки, разноцветные легинсы, разноцветные кроссовки, распущенные, русые, чёрные волосы, голубые и карие раскрытые глаза. Семь рук, одна рука на фотоаппарате, вытолкнули подъездную дверь. Туга пружина подъездной двери.

- Здравствуйте! Одна из девчёнок смотрела Прокопу в лицо.

- Здравствуйте.

Три подруги окружили девчёнку, отнимали друг у друга фотоаппарат, висящий на ремешке, впившемся в тонкую шею.

- Сразу покажи! Ну и что, что не получились!

- Сейчас ещё сфотографирую! Девчёнка прижимала фотоаппарат к груди, отталкивала руки.

Прохладный воздух подъезда, - продолжение прохладного ветра, дующего вдоль улицы, словно для ветра в пространстве этой улицы существовало только одно направление, словно ветер летел внутри полуоткрытого множества, словно где-то, не то на севере, есть выход сквозь невидимые пределы.

Прохладный воздух подъезда, словно истинный вакуум, медленно втягивал дверь. Прохладный воздух подъезда замер, перемешанный людьми, дверьми, лифтами. Прохладный воздух подъезда, отделённый от уличного ветра бетонными стенами, со стоическим терпением возвращался к начальной структуре. Воздух, согретый в лифте до температуры тела, незаметен. Внутри скоростного лифта закладывает уши и желудок, сохраняя координаты своих точек, давит на кишечник.

Прокоп позвонил в дверь, закрывающую вход на половину этажа. Позвонил второй раз. Рифленое дверное стекло перемешивает свет и превращает в расплывшиеся пятна коробки и предметы, выставленные соседями у дверей квартир. Дверь квартиры открылась, и расплывшееся, расплывающееся по неровной поверхности рифленого стекла, заслоняя светлое пятно окна, пятно тёплого оттенка зашаркала подошвами тапок по кафельной плитке пола длинного коридора.

Бабуля открыла, распахнула дверь.

- Здравствуй, Бабуля! Прокоп вошёл в коридор.

Бабулин букет цеплялся листьями и колючками за второй букет и колючки рвали листья на букете, когда доставал букет из пакета.

Бабуля отпустила дверь, дверь хлопнула, замок щёлкнул.

- Здравствуй, родный мой.

- Бабуля, это тебе. Прокоп протянул к Бабуле букет.

- Проша, я же просила, чтобы ничего мне не покупал! Бабуля смотрела на розы, взяла двумя руками букет. - Чтобы не тратил на меня свои деньги! Бабуля поднесла розы к лицу, понюхала, взглянула на Прокопа поверх букета. - Лучше килограмм яблок купи, или апельсинов.