Колай Мартын – ЧАСТИЧНО СОВПАДАЮЩИЕ МНОЖЕСТВА. (страница 1)
Колай Мартын
ЧАСТИЧНО СОВПАДАЮЩИЕ МНОЖЕСТВА.
ЧАСТИЧНО СОВПАДАЮЩИЕ МНОЖЕСТВА.
Из окна автобуса наскальный рисунок фонарей, видимый в профиль сквозь осенний веер блестящих от дождя, голых ветвей, видится вечным, неподвижным, навечно вросшим в воздух. По ночам, сквозь голые кроны, словно смущаясь своей близости к людям, просвечивают искры белого электрического света, сохраняя стройные ряды вдоль дорожек и сбиваются в кучу ближе к центру парка, складываясь в созвездия, отличные от небесных. Как прячут листья в лесу, так фонари прячут среди густых крон деревьев в городском парке. Как открывается Земной ландшафт при удалении от Земли, как открывается ландшафт Небесный при углублении в Небеса, так открывается лабиринт дорожек, обозначенный вешками фонарей, замерших вдоль бордюров, открывается, словно будущее сквозь замутнённый вещами рассудок. Как легки причины, поворачивающие жизнь, словно царапины трав на пролетающем ветре, так тяжелы и потливы годы жизни, скручивающиеся для броска.
Контролёрша быстрой, тонкой лапкой схватила деньги, отточенными, уверенными движениями вырвала из сумки пачку билетов, оторвала один картонный кусок, словно пропуск в моё же личное, маленькое открытие, надорвала, сунула в мою раскрытую ладонь и устало замерла, облокотилась спиной о стойку поручня. Стояла, опустив голову, сложила руки с раскинутыми пальцами на чёрной сумке с деньгами и пропусками в неведомые миры. Невесомая прядь, почти невидимая в тусклом автобусном освещении, выбившая из-под волос, стянутых на затылке, касалась моего плеча, холодной, обветренной ткани куртки, не желающей превращаться в чувствительную, нервную, тёплую кожу. Вздрагивающей, голой веточкой прядь конролёрших волос притрагивалась к жёлтому блику на куртке. Внутренности наших отражений на стекле автобусного окна, словно во сне, не стеснялись переплетаться мокрыми ветвями, обнимающими белыми складками спрятанные фонари.
Между отражениями на стекле и парком, сопротивляясь внешнему ландшафту, и проявилась композиция фотографии, которая выиграет конкурс, больше похожий на междусобойчик, устроенный одним московским банком для малотиражных, специализированных журналов.
Нет. Понятна стала не композиция фотографии, а родилась фраза, унёсшая с собой муть, открывшая понимание композиции. Курица не птица, баба не человек.
Дочь, моя дочь, то же женщина.
Лошадь то же будда. Будда не лошадь.
Моя дочь от моей любовницы обращается ко мне на «вы» и называет меня вторым именем. Её мать, моя бывшая фотомодель, беременна третьим ребёнком от директора фирмы, в которой работает.
Мы шли с дочкой из школы, разговаривали не о чём. Смотрел на неё сверху вниз. Она поднимала ко мне лицо, когда рассказывала о подругах, мальчишках, у которых на уме только интернет, девчонки и сигареты.
Будда знает-не знает, что он Будда. Ты не лошадь.
Гудели автомобили, воздух то застывал, то улетал, люди отбросили терпение и пробегали мимо, задевали нас полами пальто, куртками, руками, сумками. Звёзды то прыгали вверх, то прятали свои отражение на дне наших глаз, то за прозрачными облаками. Весь мир бросился к ногам дочери, завертелся вокруг неё преданным псом, выталкивая меня на край, где безраздельно властвует центробежная сила.
Остановились, я присел на корточки, взял её ладошку в свои ладони.
- Ксана, дочка, идём завтра на выставку. «Современная мода в фотографии».
Ксана смотрела на меня сверху вниз, медленно подняла брови.
- Ден, почему Вы всегда называете меня дочкой? Она нагнулась, упёрлась лбом в мой лоб, её глаза съехали к переносице. - Вы что, спали с моей мамой? И выпрямилась. - Я недавно видела фотографии моей мамы, которые вы с ней делали. На Ваших фотографиях мама самая красивая.
Смотрел в её глаза снизу вверх. За её спиной, навалившись избитым ветрами и дождями, закалённым телом на тонкое стекло витрины двух магазинов: одежды и книжного, вытянулась серая стена дома. Громыхал по мостовой сквозь гул неостывшей пешеходной лавы поток вулканических бомб. Порывы ветра выбивали из скал мелкие камни, камни хрустели под ногами прохожих. Звёзды и фонари выталкивали своими лучами из глубины сознания на поверхность глаз наши тайны.
Обхватил дочь левой рукой за ноги, встал. От резкой подсечки Ксана отклонилась назад, схватила руками молнию на куртке, ойкнула, обняла руками за шею. Холодная щека прижалась к моему уху, её дыхание проваливалась за воротник, внутрь моего существа.
Ксанина голова уткнулась в звёзды, из глаз брызнули звёздные лучи, жёлтые отсветы лавы, прорвавшиеся сквозь оконные проёмы, застыли на ресницах.
- Я тоже люблю мою маму,- шептала Ксана мне в ухо. – Я не скажу папе, что Вы её любите.
Я осторожно обнял Ксану за талию правой рукой. Дочь отпрянула назад, упёрлась левым коленом в мой живот, правым в бок. Смотрела внимательно, прямо в глаза. Её руки схватили, сжали молнию моей куртки на груди.
- Отпусти, - сказала дочь глухим голосом. – Я уже взрослая.
Мы подошли к первому подъезду древней многоподъездной, кирпичной девятиэтажки, остановились. Ксана встала передо мной. Её пальцы нежно сжали мою руку, розовые кончики пальцев смешно шевелились, щекотали. Ксана потянула мою руку к себе, я наклонился. Дочь поцеловала меня в щёку, смотрела строго, пока вытаскивала свою ладошку из моих пальцев.
- До свидания, Ден. Я протянул ей ранец. Ксана закинула ранец на одно плечо, не оглядываясь, шла по тротуару вдоль палисадника, задевала ранцем ветки разросшегося шиповника, отражалась в окнах иномарок, построенных вдоль тротуара. Я достал мобильник, набрал номер.
- Здравствуй, Рита, мы во дворе, Ксана подходит к подъезду.
- Я видела, как вы целовались.
- Глаха...
- Не называй меня Глахой! ...
-... наша дочь видела наши фотографии... Ты что, не можешь закодировать свой сайт? А, если она увидит то, что мы делали для испанцев?
- Не увидит. СД с ними лежит у меня в офисе.
- Теперь понятно, почему твой шеф не выдержал.
- Не хами.
- Сколько мы с тобой не виделись?
- Два года.
- Шефский зародыш большой?
- Тыковка.
- У меня есть идея. Надо встретиться. Приходи. Поболтаем.
Ритка промолчала.
- Я тебе простила твою морковку. Дыхание её сорвалось, повисло у мобильника прозрачным мотыльком, забилось, зашуршало, зашептало в трубку...
Она лежала на спине, закрыв глаза, сложила руки на животе. Пёрышком из подушки щекотал Риткино ухо и шептал о том, что чувствую, когда он елозит в её мокрой, потерявшей рассудок... Риткино лицо натягивалось, заострялось. Я замолчал. Несколько мгновений смотрел на её профиль, ожидая, когда в мою пустую, после траха, голову ударятся новые мысли, заполнят безцветную ёмкость чем-то новым.
Она меня опередила. Отстранилась, отодвинулась на кровати, повернулась на бок, легла в позу спящего Будды. Её сиськи с тёмными, схватившимися сосками свесились в мою сторону. Она смотрела мне в глаза твёрдо, оценивающе, без интереса.
- Ты что, дурак?
Стало холодно. Что-то упругое исчезло из моего нутра вместе с ней. Понятно. Либо её кто-то трахает, либо она работает ещё с кем-то и ей предложили больше. Я встал, пошёл на кухню. Яйца возмущённо бились в ляжки, рассвирепевший друг, словно улитка, съёживался и прятался внутрь себя. На кухне открыл холодильник, выбрал морковку потоньше, самую скрюченную, с прилипшими кусочками сухой земли, вернулся в комнату. Ритка лежала на спине, сложив руки на животе. Моя-не моя голая красавица, моя-не моя фотомодель, мой-не мой напарник, мой кровный друг, мать моей дочери. Не открывая глаз, и не поворачивая головы в мою сторону:
- Извини. Я не хотела тебя обидеть. – Тусклым голосом.
Я подошёл к кровати, стоял перед Риткой со сморщенным от холода другом и смотрел на Риткино замкнувшееся лицо, тёмно-каштановые волосы перепутались на подушке, на Риткины сиськи, на маленькие квадратные кисти Риткиных рук, на коротковатые, сильные Риткины пальцы, на бритый Риткин лобок, на точёные, самую малость располневшие Риткины ноги, на Риткины пальцы ног, живущие своей, независимой жизнью.
Морковка ударилась о вздрогнувший Риткин живот, комки земли разлетелись по простыни. Веки с её глаз исчезли, и на меня смотрели огромные, испуганные, карие оленьи глаза.
- На, Глах. Извини, не хотел тебя обидеть.
Больше мы с Риткой не трахались. Даже не прикасались друг к другу, пока заканчивали последнюю серию работ.
Мы договорились встретиться послезавтра.
На следующий день я приготовил реквизит и ушёл гулять в парк с пугливыми фонарями, смирившимися со своей неподвижностью. Фонари, чувствуя свою доступность, притаились между голых ветвей, но только ещё откровеннее проявляли своё присутствие в вечернем воздухе. Фонари, члены сомножества с навсегда заданными координатами, жались друг к другу, разлетались, осторожно поглядывали за ограду, вытянувшись у дорожек парка. Над облаками жили, не обращая не на кого внимания, созревшие фонари. Они светят своим, нутряным, личным светом и потому никого не замечают. Каждая звезда, - отдельная Вселенная, каждая звезда, - Бог Фонарей.
Ритка открыла дверь своим ключом. В распахнутой белой песцовой шубе, семимесячный живот натягивал белую, шерстяную кофту, концы развязанного, белого, вязанного шерстяного платка лежали на животе. Чёрная юбка, белые колготы, светло-серые сапоги, розовые щёки, натуральный блеск на губах, тёплые тени на веках, Риткины глаза. Она хлопнула входной дверью моей квартиры, оттолкнула внутрь стен тёплый воздух, освобождая для себя, заполняя собой комнаты. Я включил освещение. Ритка бросила на вешалку шубу, кофту, платок, белую, кожаную сумочку. Ритка вдавила воздух в комнате, замерла на мгновение в дверях. Чёрный, тонкий свитер на голое тело, на белый бюстгальтер, на взлетающий живот, что-то вихрастое на голове из длинных, до плеч, тёмно-каштановых волос.