Коэн Даша – Обещаю, больно не будет (страница 51)
— Анют, — разбитой чашкой дрогнул мой голос, а её подбородок тут же задрожал, и она быстро смахнула со вспыхнувшей щёки солёную каплю. Ей было больно. Но и мне тоже, чёрт возьми!
Да только что я мог, если моё сердце само выбрало другую?
— Ты... ты пришёл расстаться со мной, да? — сорвалась в плачь девушка, а я не знал, как её утешить. Что нужно говорить в такой ситуации, когда на живую убиваешь ту, которая стала родной за эти годы?
А-а-а!!!
— Из-за неё, да? Той самой девушки, что...
— Ань, не рви себе душу. Я этого не стою.
— Стоишь, Федь, — скуксилась она, прикрыла глаза ладошками и расплакалась. Жалобно. Так, будто бы хоронила что-то самое дорогое в своей жизни.
— Прости меня, Аня. Прости, пожалуйста!
— Федь, ну я же люблю тебя... что же мне теперь делать, Федь?
Я сгорал изнутри. Мне было так стыдно перед этой прекрасной девушкой за то, что я не могу больше отвечать ей взаимностью. Но и иначе поступить я уже тоже был не в силах. Не получалось.
— Федя, пожалуйста. О господи, Федя...
Я же только встал со своего места, подошёл ближе и обнял худенькое тельце, что сотрясалось от горя и отчаяния. И я не мог оставить её сейчас одну. Лишь позволил выплакаться, а затем уложил Аню на диван, головой на свои колени и половину ночи гладил её по волосам, слушая тихие всхлипы.
Утром приготовил завтрак. Последний раз обнял на прощание. И ушёл.
Навсегда...
Глава 36 – Тупик
Ярослав
Я пустой.
Тогда, три с половиной года назад, сжигая собственноручно между мной и Истомой мосты, я был под завязку заполнен ненавистью, разочарованием, жаждой мести и больной одержимостью, которая без анестезии смешивала будто бы в блендере все мои внутренности.
Сейчас же от зияющей внутри меня чёрной дыры хотелось просто сдохнуть, потому что я понял, что сам же себя и привёл в этот тупик. В этот город, в котором жила девочка, которую я до сих пор отчаянно и всем сердцем любил. Бродил без неё в коматозе, а стоило увидеть её снова и мир, как по щелчку пальцев, вспыхнул яркими красками, на языке заискрил вкус жизни, а не горелый и тлетворный привкус пепла от давно сгоревших надежд.
Это всё она...
За что я в неё так втрескался на полной скорости? Когда именно? Где была эта точка невозврата? Я уже не помнил, когда она всадила крюк мне в сердце и приковала им к себе. Но до сих пор в ночных кошмарах я видел, как она снова и снова предаёт меня. Уже не потому, что я верил в ту сотканную вокруг нас ложь, а потому что отчаянно боялся по-настоящему стать для неё никем. Увидеть в её глазах абсолютное равнодушие. И понять, что я окончательно стал ее прошлым.
Что я чувствовал теперь, когда хлебнул этого дерьма в реальности?
Боль...
Страх...
Отчаяние...
И до сих пор любовь, такой силы, что мне казалось, я никогда не смогу вытравить её из закоулков своей чёрной души. Но я бы стал лучше. Стал! Если бы Истома только дала мне понять, что я всё ещё, хоть немного, но нужен ей. Долбанный шанс!
Но кому всрался тупой мажор, который сначала сыграл с ней в самую жестокую игру на свете, но на этом не остановился, а вывалил на её мать всю их личную жизнь, изгадил всё сокровенное, что было между ними, а затем опустил ниже плинтуса девушку, с которой ему было так хорошо, как ни с кем и никогда?
Вопрос риторический...
Чуть кряхтя, как старый дед, я сполз с кровати, попутно и, на всякий случай, проверил свой почти в хлам разбитый телефон. Глухо, как в тамбуре, не считая неотвеченных сообщений от Аммо — и снова насос за рёбрами затроил и заглох на пару секунд от разочарования, боли и тоски.
Не нужен...
Но я упорно решил себя добить, хотя наперёд знал, что именно меня ждёт. Я выполз в коридор и доковылял до ближайшего сестринского пункта, за которым сидела женщина неопределённого возраста и разгадывала судоку.
— Добрый вечер.
— Ах, Басов, голубчик, а ты это чего из палаты вышел? У тебя тело как котлетка, тебе бы лежать, а я по кнопке бы пришла, — запричитала женщина, словно заботливая матушка, и практически под руки повела меня обратно на мой топчан.
— Светлана вы, да?
— Светлана Геннадьевна.
— Ага. Скажите, Светлана Геннадьевна, а можно как-то узнать, кто приходил по мою душу с воскресенья? Может, звонил кто, здоровьем интересовался?
— Так ты же уже вчера у Раисы Сергеевны это спрашивал. Чего опять?
— А вдруг она ошиблась? Или кого-то пропустила?
— Ждал кого-то особенного? — улыбнулась женщина тепло, и я отвёл глаза, пряча в них свою подыхающую надежду.
— Да. Ждал.
— А чего сам ей не позвонишь тогда?
— Устал.
— Звонить?
— Мешать жить.
Зачем я говорил это совершенно постороннему человеку? Не знаю. Просто внутри меня было кровавое месиво. А я не понимал, что делать с этим состоянием. Куда бежать? Как его лечить? Или и вправду нужно было самому набрать Истому и спросить, задыхающимся от безысходности голосом что-то наподобие такого:
— Неужели тебе действительно плевать на меня? Неужели я недостоин даже простого участия? Жалкого «ну как ты?», «живой?», «ну и слава богу...»?
Но ничего. Ни слова. Ни даже дежурного «не стоило так рисковать» или «всё равно это случилось из-за тебя».
— У нас же строгие правила тут, мальчик мой, — всё-таки уложила меня на кровать медсестра и подоткнула одеяло со всех сторон. — Посторонних не пускают, информации абы кому о состоянии больных не дают. Возможно, и приходил, звонил кто-то, да как же за всех тут упомнишь?
— Я в среду написал согласие на пару имён, — пробубнил я сам себе под нос, сам же понимая, что упёрся в глухую стену. И как теперь быть?
Да никак.
Ну или можно, наверное, ещё раз наступить себе на горло и в который раз сделать первый шаг. Один звонок, чтобы окончательно расставить все точки над и.
— Ну ты там как, Истома? Вообще, я знаю как. За тобой ведь присматривает наша служба безопасности. Но я так, на всякий случай хотел спросить: ты случайно ко мне не заходила, в больничку не звонила? Ну чисто так, чтобы узнать, не откинул ли я еще копыта. Нет? Ну ладно, бывай... Кстати, я тебя люблю. Что? Неинтересно? Хорошо, прости, больше не буду докучать.
Мрак!
Ночь почти не спал. Всё медитировал на молчащий телефон и умолял его хотя бы сообщением пиликнуть.
И я бы радостно ответил:
Утром пришёл Караев, всё что-то пытался меня расшевелить, рассказывал, как продвигается расследование. Если кратко: то тухло, дело откровенно сливали и мы ничего не могли с этим поделать. После визита Олега в палате неожиданно появился тот самый Фёдор Стафеев, который помог мне ушатать двух охреневших в край мажоров.
Хороший парень. Вот только не было у меня сил, ни физических, ни душевных, чтобы хоть сколько-нибудь радоваться его приходу. Я ведь ждал совсем другого посетителя, но она снова не пришла.
А позже, в палату, бледной, осунувшейся и изрядно похудевшей тенью, да ещё и в инвалидном кресле, въехал мой дед. Посмотрел на меня пристально, поджал губы и тяжело вздохнул. А затем зарядил мне в лоб:
— Ярослав... прости меня...
Ну ясно.
— За что конкретно ты просишь прощения, Тимофей Романович?
— За всё! Я был напыщенным и до усрачки самоуверенным мерзавцем...
— Ты и сейчас такой же, — пожал я плечами.