Коэн Даша – Обещаю, больно не будет (страница 30)

— Давай! — приподнимается она и с шёпота переходит на крик. — Ну же, используй меня! Ведь я всего лишь кукла, да? Поиграл — выбросил. И плевать, что у меня за рёбрами бьётся сердце. Что я живая. Что я тоже чувствую! Что мне больно!

Отшатываюсь от неё. Почти схожу с ума, видя, как она затравленным движением поправляет на себе подол своей юбки. Отворачиваюсь.

— Чего же ты притормозил, Басов? Ну же, трахни меня и разбежимся. Если это та цена, чтобы больше никогда тебя не видеть в моей жизни, то я согласна её заплатить!

Горло пересыхает. Его забивает огромный, прогорклый ком. И всего меня трясёт, как побитого жизнью подзаборного пса. Потому что я чувствую вину, слыша её слова. Потому что нельзя так играть, хотя я не верю тому, что она пытается мне донести. Не верю, но все равно дальше идти уже не могу. Тело отказывается идти дальше и напролом. Ему надо, чтобы она тоже этого хотела.

Иррациональное дерьмо!

В мыслях бурлит адовый котёл, но желания разворачивает на сто восемьдесят градусов. Меня тянет к ней, как магнитом. Я просто неспособен быть вдали от этой девчонки. Рывком к ней, чтобы укутать её в свои объятия. И мне сейчас всё равно, кто она на самом деле: продажная сука или святая великомученица. Я не хочу, чтобы она плакала.

Точка!

— Прости, — вытираю её слезы, которые бегут одним сплошным потоком. Целую мокрые щёки. Что-то шепчу, чтобы хоть как-то её успокоить, но Истомина только по-детски шмыгает носом. Но недолго, уже через минуту она вновь ловит безусловный дзен и отталкивает меня от себя.

— Где ванна? — киваю в сторону нужной двери и смотрю ей вслед, пока она окончательно не скрывается из поля моего зрения.

Неиспользованный пакетик защиты выкидываю в мусорное ведро. Порванные ажурные трусики Истоминой убираю в карман. И не надо спрашивать меня зачем. Просто надо и всё.

Сажусь за стол. Разливаю вино. Пытаюсь упорядочить то, что произошло между нами, и переварить то, что она мне сказала. И прихожу к неутешительным выводам именно тогда, когда Истомина наконец-то вновь появляется передо мной.

— Отпусти меня, Ярослав, — тихо шепчет она, избегая смотреть мне прямо в глаза.

— Нет, — рублю я.

— И что тебе от меня надо? — кидает злой взгляд на столешницу, где мы только что чуть не утонули друг в друге.

— То же, что и раньше, — рублю я. — Садись. Будем разговаривать.

Наши взгляды на ножах, но мне плевать. Только что, держа её в руках, я кое-что понял для себя. И назад разворачиваться уже не собираюсь.

Ярослав

На моё удивление, Истомина даже бровью не ведёт. Снова замуровалась в свой непробиваемый ледяной кокон Снежной Королевы. Просто подошла и опустилась на стул передо мной, молча наблюдая за тем, как я раскладываю по нашим тарелкам рыбу и салат, как разливаю по бокалам вино и ввинчиваюсь в неё своим пылающим взглядом.

С чего начать? С чистосердечной правды?

О том, что я невыносимо по ней скучал. О том, что ненавидел её всё это время, но отчаянно желал оказаться рядом. Хотя бы ещё раз. Последний, чтобы сожрать её и сдохнуть.

Или со лжи?

Поведать ей о том, что я всё забыл. Её. Нас. То, как она предала меня. То, как мне было с ней хорошо. То, как я её любил. А еще о том, что всё осталось в прошлом...

— Видишь, как в жизни несправедливо получается, Ярослав, — чуть ведёт она плечом, а затем всё же берёт бокал с вином и делает осторожный глоток, — я тогда, три с половиной года назад, шла к тебе точно с таким же желанием. Поговорить. Но ты лишь посмеялся надо мной и сунул мне под нос свою новую игрушку.

— Я не спал со Стеф.

— Целовал?

— Да.

— Трогал? Ласкал?

— Да.

— Позволял ей прикасаться к себе?

— Да.

— Тогда с чего ты взял, что отсутствие между вами полового акта, как-то скрасит общую уродливую картинку?

Не выдерживаю её прямого взгляда и отворачиваюсь. Потому что она права, чёрт возьми. Какая разница по какой причине я предатель: по зову сердца, призванию или просто так газанул ненароком, если по факту итог один? И он неутешительный.

Мы квиты?

Чёрт, я даже говорить об этом не могу. Потому что в груди до сих пор клокочет невероятных масштабов ярость. И страх. А что, если она только подтвердит то, что у них с Аммо всё было? Что тогда?

— И о же чем ты хотела поговорить? — произношу слова медленно, уговаривая себя не срываться в псих. И хоть что-то постараться понять в этой патовой ситуации.

— Уже неважно, Яр. Жаль только, что тогда лишь я хотела говорить об этом. Хотя должно было бы быть совсем наоборот.

— О чём, Ника? — давлю я и сам себя закапываю этим вопросом, но и сделать иначе уже не могу.

— Например, о тебе.

В грудную клетку шарахнула раскалённая булава, ломая кости своими шипами и выдирая жизненно важные органы. Задохнулся. Сжал вилку так сильно, что она погнулась в моих руках. Но Истоминой было мало произведённого эффекта, она продолжала бить в одно и то же место, с лёгкой улыбкой на устах.

— О твоих жестоких играх с живым человеком. Со мной, Яр.

— Послушай…, — рот заполняет вязкая, горькая слюна.

— А я всё помню, как будто это было ещё вчера. Как в совсем неприметную девчонку в очках кинул мокрым полотенцем самый популярный парень в школе. Ты знал, что меня после того случая прозвали Вешалкой? А после такого, как ты сшиб меня с ног, элементарно не заметив на своём пути — Кочкой.

— Нет, — честно ответил я.

— Конечно, нет, — пожала Истомина плечами, — ведь ты узнал о моём существовании только тогда, когда тебе рассказали о том, что я дочка Храмовой. Ведь так?

— Так, — говорю, а за рёбрами двенадцатибальный шторм бушует.

А у неё от моих слов ни один мускул на лице не дёрнулся. Будто бы равнодушная скала сидит передо мной, а не живая девчонка.

— А я верила тебе, — говорит тихо. — Представляешь? Каждому твоему слову.

— Я не все время врал, Вероника.

— Конечно, нет. Например, моей матери ты всё выложил как на духу: что я тебе никуда не упиралась и ты трахнешь меня, а потом выбросишь на помойку, ежели она продолжит тебя прессовать, — улыбается и снова отпивает вина, что-то сама себе хмыкает, делая какие-то выводы. — Оказывается, что вы тогда оба не лгали. Я для вас обоих была лишь разменной монетой в ваших личных счетах.

Молчу. Не потому, что не хочу говорить правду, просто пытаюсь судорожно подобрать нужные слова. А меж тем Истомина продолжает топить меня в грязной луже, заполненной прогорклыми воспоминаниями.

— Вот только на кой, спрашивается, Яр, ты продолжил меня добивать, если получил своё? Или действительно всё так, как ты и сказал — забавы ради?

— Потому что меня к тебе тянуло, Вероника! Я не мог сопротивляться. А потом уже и не хотел. Увидел тебя в клубе, и что-то в голове щёлкнуло. На маяке узнал тебя ближе, и всё совсем полетело в пропасть, я ведь всё свободное время с тобой проводил. На друзей забил. На семью. Ну же, вспоминай как это было!

Я не врал. Именно тогда я и словил себя на том, что тону в этой девчонке. А она смотрела на меня так, что мне казалось, будто бы я центр её вселенной. Летел к ней, как дурной. Нет, не считал эти отношения чем-то серьёзным, но и отказываться не собирался. Это было не в моём стиле. Меня прёт — значит настрой верный.

Я не вникал в суть своих чувств. Не анализировал их. Просто вдруг понял, что хочу видеть мою Истому рядом с собой, и всё. На остальное было плевать с высокой горы. На её мать. На мои игры. Я думал, что всё вывезу, натешусь и потом как-то разведу эту ситуацию на изи.

Пока между нами впервые не случилась близость. Пока она не сказала мне «люблю».

Наутро после нашей первой ночи я испугался тех мыслей, что вдруг на пмж поселились в моей голове, потому что я больше не желал только играть с ней. Я неожиданно понял, что хочу большего.

На соревнования тогда уехал, ничего ей не сказав. Потому что ещё сам себя до конца не понимал. Злился. Пребывал в растерянности и непонимании того, что со мной творится. А меня как вставило, так и не отпускало. И чувства эти дикие забомбили за рёбрами, не давая дышать. Я их не хотел и хотел одновременно. Бежал от них и к ним. Сходил с ума!

А дальше Аммо поставил меня в ситуацию, когда я по-настоящему испугался из-за того, что могу потерять Истомину. Вот тогда-то меня окончательно прижало. По жести так, до трясущихся рук. Меня вывернуло наизнанку, когда я увидел, что именно сделал Раф: он отправил фотки Истоминой её матери со скабрёзными приписками. А я их судорожно удалял, ловя сердечный приступ от облегчения, что это дерьмо так и не дошло до адресата.

И наконец-то понял, что всё. Хватит бегать от правды. Вероника мне нужна, остальное вторично. Приехал и к ней, на второй этаж по балконам. Лишь бы только быстрее с ней оказаться.

— А потом что было, поведаешь? — подцепила салатный лист вилкой Истомина и сунула его в рот.

И я было хотел честно ей во всём признаться, как она меня перебила и вывалила свои соображения на этот счёт. Уродливые. И смехотворные.

— А я знаю, что было дальше, Яр. Ты окончательно меня прогнул под себя. Но тебе мало было меня просто трахать и лить в уши всё это дерьмо о великих чувствах. О да! Ты пошёл дальше и предложил мне беспрецедентное: жить вместе, хотя на самом деле даже не планировал это делать. Никогда! Стоило мне только отправиться собирать вещи, как ты тут же отыграл последний акт и подослал ко мне Аммо «раскрыть мои глаза». Андриянова была лишь вишенкой на торте.