Коди Кеплингер – Все было не так (страница 44)

И потом появилась чертова Эшли Чемберс.

Когда я зашла на почту, меня поджидал имейл от нее. Не знаю, откуда она взяла мои контакты. Наверное, у Ли или Иден. Но она решила со мной связаться. Именно в этот день. Я так разозлилась, просто увидев ее имя во входящих, что чуть не удалила письмо, не прочитав его.

Но любопытство одержало верх над возмущением, и я открыла имейл.

Письмо было коротким, всего несколько строчек. Она написала, что думала обо мне с прошлого года, когда Ли начала рассказывать правду о Саре. Сказала, что ей жаль, и она хотела связаться раньше, но нервничала. Надеялась, что у меня все в порядке, и что поймет, если я не захочу написать ей ответ.

Это хорошо, потому что она не получила от меня ответа. Я удалила письмо и закрыла ноутбук. Возможно, Эшли после извинений стало легче, но на меня никак это не повлияло. И мне правда хотелось, чтобы она выбрала для этого другой день.

Я забралась на кровать и накрылась одеялом с головой. Наверное, звучит странно, но у меня болело плечо. Фантомная боль от оставленной пулей четыре года назад раны. Слабая, но все же боль, cлужила напоминанием, что не важно, каким незаметным стал физический шрам – боль может остаться навсегда. Я могла поменять имя на Рене. Могла создать себе новую историю. Но от этого мне не сбежать.

На самом деле.

Я итоге я поддалась соблазну и взяла книгу. Она до сих пор лежала в пакете, брошенном возле двери. Мне меньше всего хотелось ее сейчас читать. Но желание было слишком сильным, а я была слабее, чем все думали.

Так что да, я прочитала ее. Каждую чертову страницу. И почувствовала себя так ужасно, как и ожидала.

В книге меня упомянули всего несколько раз. Вскользь в связи со «слухами», что история Сары – неправда. Ни имени. Ни упоминания об издевательствах, которым подвергли меня и мою семью. Я едва была чем-то большим сноски.

Возможно, вы посчитали бы, что так лучше. Лучше, чем когда мое имя снова полощут в помоях, верно? Нет. Это хуже. Намного хуже. По крайней мере когда люди меня ненавидели, то слышали. Они мне не верили, но мой голос звучал. Они пытались его затоптать, заткнуть меня, но я продолжала кричать.

До тех пор, пока больше не смогла этого делать.

Но в этой книге меня словно не существовало. Словно этого дня вообще не было в моей жизни. Лучше бы мое имя размазали по всем страницам, признали поклоняющимся дьяволу монстром, чем рассказывали историю так, словно меня не существует. Словно не было всего, что я говорила, всего, что пережила.

Я понятия не имела, что чувствую, пока не дочитала книгу, пока так сильно не швырнула ее через всю комнату, что она с громким стуком отскочила от стены. Я думала, что говорила Ли правду о том, что хотела жить дальше, не желала вытаскивать на поверхность свое имя или историю. И до сих пор так считала. Считала, что правда принесет мне лишь боль, которую я изо всех сил старалась позабыть. Если бы я заговорила, когда она меня просила, написала это дурацкое письмо, это привело бы к тому же насилию, которому я подверглась четыре года назад.

Но меня полностью проигнорировали, забыли, вытолкнули из моей же собственной истории. И черт меня дери, если это не причиняло мне боль.

Я не знала, чего хотела. И все еще не знаю, чего хочу.

Я долгое время просто сидела на кровати и смотрела на книгу, которая лежала на полу. И только тогда вспомнила про оставленную Ли несколько месяцев назад флешку. Я и правда про нее забыла. Не хотела иметь с ней ничего общего, но вдруг захотела знать, что там. Захотела прочитать другую версию этой истории.

Поэтому достала ее, вставила в компьютер и прочитала все, что собрала Ли: ее длинное письмо, чередующееся с более короткими от других ребят. Истории, которых я не знала. Истории о том дне и днях, неделях, годах после.

Ли сказала, я могла делать с этим все, что хотела. Написать свою собственную историю, попытаться ее издать или просто все уничтожить. Черт, я до сих пор понятия не имею, что лучше.

Но… к черту все. Не важно. Не думаю, что теперь есть разница. Не думаю, что позволю кому-то это увидеть, но не могу выкинуть из головы эту мысль о дурацком письме. Прошел почти месяц с тех пор, как я открыла отданный ею файл. И я открывала его раз десять. Это сводило меня с ума, пока я все не записала, так что… держите. Вот моя история.

В этой уборной я проводила очень много времени. Всегда прогуливала уроки. Иногда курила. Я ненавидела школу. Я была злой девушкой без друзей и в армейских ботинках. Поэтому я пряталась в месте, где меньше всего могла общаться с другими. Господи, и это вышло мне боком.

Пятнадцатого марта я, как обычно, находилась в этой уборной. Большую часть урока курила в углу, чтобы не видел никто из проходящих мимо. Я сказала учительнице по геометрии, что меня тошнит. Не думаю, что она мне поверила, но все равно отпустила. Уверена, я не нравилась ей точно так же, как она мне. Я находилась там целый урок, пока не вошла Эшли Чемберс.

Я знала Эшли. Она была самодовольной христианкой, которую я ненавидела. Вела себя так, будто ты должен поступать, как того хочет она, иначе отправишься прямиком в ад. Именно из-за нее я держалась подальше от Общины учащихся-христиан. Из-за нее и моего презрения ко многим людям. Знаю, Ли говорит, она изменилась в лучшую сторону, и Эшли извинилась в своем имейле, но все же. Я не из тех, кто прощает.

Она вошла в уборную, но меня не заметила. Явно была в себе, иначе почувствовала бы запах сигаретного дыма. Я расслабилась. Не хотела говорить с ней. Поэтому вжалась в угол, надеясь, что она уйдет, снова меня не заметив.

Но не успела она выйти из кабинки, как забежали еще две девочки. Девятиклассницы с ума сходили из-за засоса. Они меня заметили и, я думала, прочитают мне нотации из-за нарушения правил. Они как раз были похожи на таких девочек. Но этого не случилось. Тогда я не знала Ли Бауэр и Сару Макхейл. В смысле, знала их лица. Небольшая школа и все такое. Но они были младше меня на два года, и у нас не было общих уроков, поэтому я ничего о них не знала. Только то, что засос Сары – это конец света, а ее родители – строгие гиперопекающие придурки.

Я даже не обращала на них внимания, пока из кабинки не вышла Эшли и не завела свою святую шарманку.

– Кому нужен Иисус, когда к твоей шее присосался парень?

Я закатила глаза. Она явно ей завидовала, потому что с ней никто не хотел целоваться. Хотя не мне судить. В свои шестнадцать я ни с кем не целовалась. Почти все парни в нашей школе боялись меня, а я считала их скучными. Так что никаких потерь. Но все равно. От Эшли веяло злобой.

К тому моменту, как она меня заметила, все ее подколки уже были высказаны Саре. Она пронзила меня взглядом, я ее в ответ, и она ушла.

– Кто-то должен ей сказать, что Богу нравятся хорошие люди, – сказала Сара.

Я неожиданно засмеялась. И помню, что она повернулась и улыбнулась мне. Словно я была в теме. На меня нечасто так смотрели в школе. Не знаю, мне было приятно. На секунду я даже посчитала Сару Макхейл милой. Одной из немногих в школе, кого я не презирала.

Какая ирония.

Я взглянула на часы – громоздкие, которые когда-то принадлежали моему дедушке, – и поняла, что скоро прозвенит звонок. Я докурила, кинула бычок в ближайший унитаз, смыла и направилась к двери.

И вот тогда мир изменился.

Я услышала выстрелы. На осознание того, что я слышу, ушло не больше секунды. Крики это подтверждали. Мне кажется, я почему-то этого ждала. Странно звучит. Но мы отрабатывали действия при режиме изоляции с самой начальной школы. Не помню, когда я по-настоящему верила, что в школе безопасно.

Я прочитала остальные письма. Знаю, что все были удивлены или шокированы. Возможно, я просто пессимист или смотрела слишком много документальных фильмов про убийства. Я сразу поняла, что оказалась именно в ситуации с вооруженным. И знала, что мне не хватит времени добраться до кабинета, потому что двери заблокируются. Поэтому побежала обратно в уборную.

Ли и Сара стояли в дверном проеме, и я толкнула их внутрь.

– Прячьтесь, – рявкнула я им.

– Что?

Я как раз бежала к кабинке, но споткнулась. Похоже, развязались шнурки на ботинках. Я грохнулась на плиточный пол и из-за удара не смогла вздохнуть. Хватанула ртом воздух и села.

– Прячьтесь, – снова сказала я девочкам. Меня злило, что они не понимали.

Похоже, Сара после этого все поняла, потому что схватила Ли за руку и потащила к другой кабинке.

Я поднялась на ноги и поспешила в ближайшую кабинку. Понимала, если запрусь, он тут же поймет, что внутри кто-то есть. Будет легко выстрелить как снизу, так и сверху. А еще я знала, что, если хочу остаться незаметной, надо встать на унитаз, чтобы он не заметил под дверью мои ботинки. Звучит странно, но я думала об этом прежде. Все проведенные в этой уборной одинокие часы проигрывала в голове десятки кошмарных сценариев и как сбегу.

Мама называет меня впечатлительной. Я же называю себя подготовленной. Хотя в тот день мне это мало помогло.

Сидя на унитазе на корточках, отчего уже болели руки и спина, я подняла руку к груди и засунула ее под ворот футболки, но крестика и цепочки там не оказалось. Да. Вы все верно прочитали. Цепочка с крестиком. Знаменитая цепочка с крестиком. Из-за которой многие полюбили Сару и возненавидели меня. Эта цепочка была моей. Я купила ее на ярмарке на подаренные на день рождения деньги, когда мне было одиннадцать, и с тех пор носила почти каждый день. Даже когда родители развелись и мама перестала ходить в церковь. Даже когда как минимум трое из средней школы из-за моей одежды спросили меня, боготворила ли я дьявола. Даже когда я встречала таких людей, как Эшли Чемберс, и понимала, почему ненавидела организованную религию. Я носила этот крестик. Да, несмотря на все это, я все еще верю в Бога. Несмотря на все сплетни, которые вы слышали.