Коди Кеплингер – Все было не так (страница 17)

В последнюю встречу с Сарой Макхейл я повела себя ужасно.

Во время английского я вышла с пропуском в уборную. Наша учительница, миссис Киблер, предпочитала никого не выпускать из кабинета, даже в уборную, поэтому в другой ситуации я вышла бы только после звонка. Но в тот день она отсутствовала, и к нам приставили более снисходительного учителя, мистера Шокли. Будучи молодым преподавателем, он разрешил нам называть его по имени, Ки́том, и позволил ругаться на уроке матом. Он регулярно замещал учителей на уроках, поэтому мы отлично его знали, и никто не удивился, когда он предложил достать телефоны и обсудить лирику любимых групп.

В том месяце мой плей-лист полнился христианским роком и песнями о расставании, и у меня не было настроения обсуждать его с одноклассниками. Поэтому, когда подошла моя очередь выбрать песню, я решила, что пора пописать, и мистер Шокли выдал мне пропуск.

Женская уборная находилась за углом и чуть дальше по коридору, после кабинета информатики. Помню, когда я проходила мимо, дверь в него была открыта. Даже помню, как заглянула внутрь, и все выглядело совершенно нормально. Мисс Тейлор за столом, ученики за компьютерами – болтали и смеялись. Все было настолько обычно, что сложно представить произошедшее несколько минут спустя.

Когда я дошла до уборной, внутри было пусто. Но как только я заняла кабинку, вошли Сара и Ли. Тогда я не очень хорошо знала Ли – лишь то, что она дружила с Сарой. А вот с Сарой мы с детства ходили в одну церковь. Наши семьи часто занимали в баптистской церкви округа Вирджил одну скамью. Сара мне нравилась, милая девочка, но в последнее время она не приходила на встречи Общины учащихся-христиан.

И когда они с Ли завели разговор, я поняла почему.

– Насколько все плохо? – спросила Сара.

– Не очень. Рубашка почти скрывает.

– Может, намазать тональником? – Я услышала, как открылась ее сумка. – Хорошо, что ты заметила. Если бы это увидели мои родители, то вообще слетели бы с катушек.

– Да, смешно, что тебе нельзя заводить парня до шестнадцатилетия.

– Знаю. Я стараюсь заставить их изменить это правило, но, если они узнают, что я получила засос за магазином, вместо того чтобы присутствовать на встрече Общины… Меня, наверное, до тридцати лет запрут в моей комнате.

Сара замазывала тональником небольшой синяк над воротом рубашки в тот момент, как увидела меня. У нее округлились глаза. Ли тоже на меня посмотрела и заслонила Сару, будто могла скрыть то, что делала ее подруга. Слишком поздно.

– Я собиралась спросить, где ты пропадала последние несколько вторников, – сказала я, – но, кажется, уже получила ответ.

– О господи, Эш. Прости. Я просто…

– Эй, я понимаю. Кому нужен Иисус, когда к твоей шее присасывается парень?

Я знала, что вела себя мерзко, но не могла остановиться. Она нарушала правила своих родителей, врала и пропускала встречи Общины – чего я никогда не делала, – но ее это как будто и не беспокоило. Ко всему прочему у этой маленькой девятиклассницы был парень, который нравился ей настолько, что она встречалась с ним тайком, а я только что пережила расставание. Я была одинокой, она – нет. Я столкнулась с огромными проблемами, она – нет. И мне было очень легко ее слегка осадить.

Лицо Сары стало красным, как помидор.

– Ты же не собираешься…

– Рассказать твоим родителям? Нет, – ответила я. – Если тебе комфортно врать, зачем мне тебя останавливать? Но помни – может, они и не в курсе, чем ты занимаешься, но Бог знает.

Сара и Ли смотрели, как я подошла к раковине и помыла руки. Взглянув в зеркало, я поняла, что с нами в уборной находился еще один человек – Келли Гейнор. Она во всем черном стояла в углу, курила сигарету и сердито смотрела на меня. Я закатила глаза.

Я не сожалею из-за того, что тогда осуждала Келли Гейнор. Она оказалась еще хуже, чем я думала.

Помыв руки, я взяла бумажное полотенце и вытерла их.

– Вам лучше вернуться на урок, – сказала я Саре и Ли. – Иначе снова придется врать.

Пока я выходила из уборной, никто из них не произнес ни слова. Я знала, что через несколько минут прозвенит звонок, и надеялась, если пойду медленно, мистер Шокли не успеет заставить меня выбрать на телефоне песню для анализа.

Сначала я не придала значения силуэту парня, стоящего на пороге кабинета информатики. Пока не услышала хлопки.

Я застыла прямо посреди коридора. Мы с папой часто охотились, поэтому я знала, что это за звук.

Выстрелы.

Выстрелы в нескольких шагах от меня. Выстрелы в моей старшей школе.

Сначала это показалось мне нелогичным, потому я просто стояла и наблюдала, как , повернувшись спиной ко мне, стрелял в кабинет информатики. Я не прекращала пялиться на его спину, тупо гадая, зачем ему вообще стрелять по компьютерам. Потому что в голову даже не приходила мысль, что он стрелял в людей.

Пока я не посмотрела вниз и не увидела растекающееся пятно крови.

Тогда я побежала. Но все происходило как во сне – когда тебе кажется, что ты бежишь так быстро, как можешь, но топчешься на одном месте. Уборная находилась не так далеко от кабинета информатики, но мне казалось, прошла целая вечность. В другом конце коридора я увидела тренера Нолана и Майлса Мейсона и открыла рот, чтобы прокричать им.

Но не успели слова покинуть рот, как что-то сильно ударило меня в поясницу. Я словно в замедленной съемке повалилась вперед. Не помню, пыталась ли я встать после падения. Знаю лишь, что закрыла глаза и молилась, пока в коридоре раздавались выстрелы. Крики, беготня, а потом на меня упало что-то тяжелое, и я ахнула.

– Тише, – прохрипел кто-то мне на ухо. – Не. Двигайся.

Это был Майлс Мейсон. Парень, на которого я вообще не обращала внимания. Он был на пару лет младше меня, и у него была репутация плохиша. В нашей старшей школе за ним закрепилось слава дебошира – конечно, его оставили на второй год из-за постоянных отстранений от уроков. На наказаниях он проводил больше времени, чем на уроках. Я просила ребят помладше держаться дальше именно от таких, как Майлс Мейсон.

И вот он бросился на меня сверху. Защищал.

Я лежала неподвижно, притворяясь под Майлсом мертвой и стараясь не думать о том, почему не чувствовала своих ног. Чуть приоткрыла глаза, взглянула из-под ресниц и поняла, что мы рядом с женской уборной. Внутрь вошла пара ботинок, ботинок.

Несколько минут назад я оставила там Сару и Ли.

Я задержала дыхание и постаралась не разрыдаться, когда снова услышала выстрелы.

А потом повисла тишина.

Следующий разговор изменил мою жизнь.

– Что это? – Это был его голос. – Цепочка с крестиком? Кто вообще носит такие уродливые цепочки с крестиком?

– Я.

Голос прозвучал сильно. Не с дрожью или напуганно. И я поняла, что это Сара. Должна быть она. Это могла быть только Сара.

– Ты? – спросил он.

– Да. Он мой. Можно мне его вернуть?

– Думаешь, Иисус сейчас присматривает за тобой?

– Да.

Бах. Бах.

Следующие минуты похожи на размытое пятно. Раздались крики, грохот, шаги, Майлс шептал мне, чтобы не двигалась. Но я все равно не могла. А потом он сполз с меня, сирены, полиция, кровь и «Скорая».

Следующее ясное воспоминание – я проснулась после операции. Рядом были мои родители и младшая сестра, Тара, они обнимали меня и плакали, а доктор сказал, что мне попали в позвоночник и я, возможно, больше никогда не смогу ходить.

Но со своими чувствами мне пришлось справляться позже. Сначала я должна была всем рассказать, что слышала. Должна была знать, что случилось с Сарой, потому что надо было извиниться.

– Сара Макхейл? – спросил детектив, пришедший на допрос. – К сожалению…

Ему не пришлось заканчивать предложение.

Но я слышала последние слова Сары. Она храбро и дерзко заявила о своей преданности Богу. Всего несколько минут назад я пристыдила ее за то, что она вела себя совсем не по-христиански, но потом она противостояла этому монстру, использовала последние минуты своей жизни, отказываясь отречься от веры. Мне бы, наверное, на такое не хватило смелости.

Я всем рассказала о том, что сделала Сара. Полиции, ее родителям, нашему священнику. И рассказала им про героя Майлса, от которого я такого не ожидала. И с того дня поклялась никогда никого не судить. Христианин не должен быть таким. Не этого хотел от меня Бог.

Впервые за несколько месяцев я наконец-то обрела ясность. Да, моя жизнь перевернулась, и я должна была научиться соответствовать этой новой реальности, но мне казалось, Бог снова меня вел. Я знала, чего Он хотел от меня. И понимала, что первый шаг – простить. Простить себя за то, какой была, как в последний раз повела себя с Сарой, и простить парня, который выстрелил в меня, потому что моя злость на него ничего не изменит.

Только Келли Гейнор мне было сложно простить.

Вскоре после стрельбы она начала рассказывать, что найденная полицией в женской уборной цепочка с крестиком принадлежала ей. Что это она разговаривала с . Не знаю, зачем она врала. Но ей никто и не поверил. Келли была злым, грубым человеком, который, насколько я знала, ни разу не бывал в церкви округа Вирджил. Поэтому ее попытка забрать это у Сары, забрать у нее последние минуты ее храбрости…

Я не желаю Келли Гейнор ничего плохого. Но не хочу иметь с ней ничего общего. И я надеюсь, она каждый день думает о своей лжи и сожалеет.