Кобо Абэ – Человек-ящик (страница 25)

Ему казалось, что время не движется. И музыка сегодня длится бесконечно. Он весь горел, дыхание со свистом вырывалось из горла. У него было ощущение, что черепная коробка вот-вот взорвется, а глаза выскочат из глазниц. Мать скоро вернется. Доносившиеся до него торжественные звуки вызывали дрожь во всем теле, как при нервном заболевании. Он еле сдерживал себя, чтобы не ворваться в дом и не разбить вдребезги пианино.

Но конец игры приближался. Знакомые заключительные аккорды… вот и последний… D. уговаривал себя: не нужно питать слишком большие надежды, невозможно надеяться, что с первого раза все удастся. Но и терять надежду тоже не хотелось. D. дрожал. Он тяжело дышал – воздуха не хватало. Широко раскрыв рот, он, как насосом, втягивал воздух.

Неожиданно у самого его уха раздался голос:

– Кто это здесь? Что ты делаешь? Только не вздумай убегать. Убежишь, всем расскажу.

Сжавшись, D. приподнялся. Он был повержен. Не осталось даже сил, чтобы повернуть голову и определить, откуда идет голос. Он еле дышал, дыхание его напоминало гаснущие на лету искорки, которые разбрасывает тонкая курительная палочка.

– Обойди дом и заходи через парадное. – В голосе слышатся не угрожающие, а, наоборот, спасительные нотки. – Ну, вставай быстрей… – Голос доносится, кажется, из уборной. Но никого не видно. Откуда, каким образом она меня видит? – Не забудь свой чудной прибор. Иди к парадному. Дверь не заперта. – Она еще собирается в уборную или уже сейчас там сидит? Плохо приладил перископ. – Вижу, что ты собираешься делать. Убежишь – хуже будет. Не мешкай, иди к парадному…

Ему оставалось только подчиниться. Действительно, предположим, он убежит, но это же ничего не даст. Если понимать ее предостережение «убежишь – хуже будет» в том смысле, что если он не убежит, она ничего не расскажет в школе и родителям, то, какое бы наказание его ни ожидало, лучше всего получить его здесь. D. покорно, прижав к груди ненужный теперь перископ, обогнул дом и направился к парадному. Дверь, прежде напоминавшая ему податливую живую плоть, показалась ему железной.

Сразу за дверью – большая комната с пианино. Оно так источено жучком, что при одном взгляде на него тело начинало зудеть. На полу расстелен зеленый ковер. Как только он притворил за собой дверь, распахнулась другая, в глубине комнаты, и вошла учительница. Ей вдогонку несся шум воды. Видимо, она шла прямо из уборной. С шумом спускаемой воды в сознании D. ассоциировался ее белый зад, устроившийся на унитазе. Он не мог заставить себя поднять голову – его охватило чувство неловкости, будто он и в самом деле видит перед собой ее зад.

– Сперва запру дверь.

Учительница прошла мимо него – щелкнул замок.

– Тебе не стыдно?

– Стыдно.

– У тебя, я вижу, ломается голос. Теперь мне понятно, почему ты так поступил, но это же так грязно – просто противно. Я понимаю, что тебе стыдно, но мне, учительнице, еще более стыдно. Сам себя стыдишься и меня заставил пережить стыд. Что мне с тобой делать? Отпущу я тебя сейчас, а ты снова возьмешься за старое…

– Больше не буду…

– Что же мне с тобой делать?

– Правда больше не буду.

– Хорошо… Все-таки я должна тебя наказать. Я сделаю так, чтобы ты испытал примерно то же самое, что заставил испытать меня.

Учительница села к пианино, пальцы ее быстро забегали по клавишам. Это были последние аккорды той самой мелодии. Но в отличие от тех, которые он слышал через стену, несравненно более торжественные. Казалось, напряженное полотнище флага трепетно бьется на ветру. D. все сильнее ощущал непристойность своего поступка, свою ничтожность и в конце концов не смог сдержать слез.

– Как тебе эта мелодия?

– Нравится.

– Правда нравится?

– Очень нравится.

– А кто композитор, знаешь?

– Не знаю.

– Шопен. Изумительный, великий Шопен. – Неожиданно учительница перестала играть и встала. – А теперь быстро раздевайся. Я выйду.

D. не сразу понял, чего она от него хочет. И когда она вышла из комнаты, какое-то время стоял неподвижно, ничего не соображая.

– В чем дело? Почему ты мешкаешь? – раздался голос из-за двери. – Я все прекрасно вижу через замочную скважину. Если ты в самом деле осудил свой поступок, то должен сделать это.

– Что сделать?

– Раздеться, разве не ясно? Ты заставил учительницу пережить точно такой же позор, так что не имеешь никакого права возражать.

– Простите, пожалуйста.

– Нет. Думаешь, тебе будет лучше, если я расскажу обо всем отцу и матери?

D. был повержен. У него было ощущение, будто желудок провалился куда-то вниз, а на его месте образовалась пустота. Дело не в том, что ему было так уж неприятно раздеться догола. Ему даже казалось, что в этом у них как будто достигнуто взаимопонимание. Но он не чувствовал в себе необходимой решимости. Раздевшись, он невольно возбудится. Но как отнесется к этому учительница? Трудно предсказать. Она, несомненно, разозлится и уж на этот раз не спустит ему. А может быть, просто расхохочется, схватившись за живот. И то и другое плохо. Но может быть, ему удастся взять себя в руки и умерить свое возбуждение? Нет, ничего не выйдет. Стоило ему только представить себя обнаженным, и он сразу же возбуждался. А от ее смеха возбудится, конечно, еще сильнее.

Ему оставалось одно – смириться. Стыдясь своего безобразия, он сбросил куртку, стащил рубаху, спустил штаны и остался голым. Но учительница никак не реагировала. За дверью была полная тишина. Не просто не доносилось ни звука – материализовавшаяся тишина присела на корточки. Ее взгляд черным лучом пронзил его сквозь замочную скважину. Все потеряло окраску, в глазах у него потемнело. Он стиснул колени, обхватил голову руками, готовый расплакаться. Но слез не было. Внутри у него вдруг все высохло, как песчаное побережье под утро.

– Ну как, понял теперь? – Голос учительницы из-за двери был бесстрастен. Он кивнул. Он действительно все понял. Он постиг все гораздо глубже, чем подтвердил своим кивком, и даже гораздо глубже, чем казалось ему самому. – Теперь можешь идти.

Дверь приоткрылась, и на пол беззвучно упал ключ. Ключ от двери, которую изнутри можно было открыть и без ключа.

…

Двери клиники, куда я наконец добрался, – на замке; висит табличка, что сегодня приема нет. У черного хода хрипло поскуливает та самая добродушная собака. Я звоню. Нетерпеливо жму на кнопку звонка, не отнимая пальца. Кто-то подходит. Неожиданно дверь распахивается, и меня впускает в дом женщина – будто давно ждала моего прихода. Что-то пробормотав, она направляется вглубь дома. Я не расслышал как следует, что она сказала, – скорее всего, спутав меня с лжечеловеком-ящиком (или лжеврачом), выговаривает ему. Чем раньше я исправлю ее ошибку, тем лучше. Откашлявшись, я начинаю объяснять:

– Я не сэнсэй. Я настоящий. Повторяю: настоящий. Вчера вечером я ждал тебя под мостом. Бывший фоторепортер…

Приоткрыв рот, она быстро осматривает меня с ног до головы. Ее лицо застывает от удивления.

– Вам не стыдно? Почему вы не выполнили обещания? Снимайте его немедленно. Вы, видимо, не знаете, а…

– Нет, знаю. Ты, наверно, имеешь в виду сэнсэя. Я только что встретил его на улице.

– Снимайте же, прошу вас…

– Не могу снять. Я очень торопился сюда.

– Перестаньте. Теперь уж…

– Но я голый. Совершенно голый. Я вымылся в душе на побережье, потом выстирал белье и стал ждать, пока оно высохнет. Покинуть ящик можно лишь после того, как подготовишься к тому, чтобы его покинуть, – верно ведь? Потом я собирался разделаться с ящиком и прийти сюда. Чтобы ты сама убедилась, что я сдержал обещание. Но я заснул. Заснул как убитый. И к тому же, пока я спал, все время видел сон, будто не в силах сомкнуть глаз, поэтому, хотя я проснулся совсем недавно, так и не смог выспаться как следует. Но это бы еще ничего; когда я проснулся, то обнаружил, что белье и брюки куда-то исчезли. Положение отчаянное. Мне кажется, под утро я видел сон, как ребятишки, водрузив на бамбуковый шест флаг, носятся по берегу, – видимо, это был не сон, а явь. Теперь я догадываюсь, что бегали они не с флагом, а с моими штанами. Я пал духом. Нужно было как-то раздобыть брюки. Любое старье, лишь бы достать… С этой мыслью я поплелся в город, и вдруг – как раз там, где кончается дамба, – мне встретился точно такой же человек-ящик, как я… Теперь все пропало, подумал я… Если стану искать брюки, не успею в клинику…

Она неожиданно рассмеялась. С трудом удерживаясь, чтобы не упасть, согнувшись пополам, она вся сотрясалась от смеха. Сначала она смеялась зло, издевательски, но надолго ее не хватило, и смех ее стал просто веселым. Отсмеявшись, она стала оживленной и добродушной.

– Это ничего, что голый. Договор есть договор.

– Ты уж меня прости, но мне бы и старые брюки вполне подошли, может, одолжишь на время?

– Так и быть, я тоже разденусь для вас догола. Вы же собирались меня фотографировать. Если мы оба будем голыми, стесняться нечего, правда?

– Смотреть на голого мужчину – это ужасно.

– Ошибаетесь, – бесстрастно отвечает она и начинает быстро раздеваться. Блузка… юбка… лифчик… – До чего противный этот ящик. Я просто не могу уже выносить его.

Совершенно обнаженная, она стоит передо мной. На губах – чуть заметный вызов. В глазах – мрачная мольба. Обнаженная, она ни капельки не выглядит обнаженной. Ей слишком идет нагота. Но мне она не идет. Торчащая из ящика нижняя часть тела выглядит особенно комично.