Кобо Абэ – Человек-ящик (страница 18)

– Перестань… – одернул я его шутливым, беззаботным тоном. – Я страдаю боязнью тонких длинных предметов – это моя слабость…

– Отдашь пленку?

– Я и не собирался приносить ее сюда. Это же единственное, что дает мне возможность говорить с тобой на равных.

– Обыщи его, – резко приказал женщине лжечеловек-ящик.

Она колеблется. Умоляюще смотрит на меня. Скрещивает на груди руки, наклоняется вперед, ворот поднимается вверх. Полы белого свежевыглаженного халата (когда она успела снова его надеть?) расходятся. Он застегнут на одну верхнюю пуговицу. И надет на голое тело. Я это предполагал, но все же был застигнут врасплох. Нагота под халатом еще откровеннее, чем просто нагота. Халат выглядит не халатом – он превратился в торжественное облачение для совершения жертвоприношений. Сладострастные изгибы ее чувственного тела соблазнительны, она напоминает сложный механизм, к которому страшно прикоснуться. Только маленький подбородок и округлая нижняя часть живота выглядят по-детски беззащитными. Я копаюсь в своей памяти. Переворачиваю в ней все вверх дном, будто роюсь в чужом чемодане. Чтобы не упасть, она выставляет вперед левую ногу. В ту же минуту поле зрения сужается, и во мне пробуждается боевой дух. Причины я и сам не могу понять.

– Хорошо. Я сам это сделаю, можешь не затрудняться. – Я иду к вешалке у двери, раскрываю тот самый альпинистский рюкзак (возможно, купленный еще во времена американской оккупации) и достаю игрушечного крокодила. – Во всяком случае, я понял, что передо мной у вас совесть нечиста. Это видно с первого взгляда. Мне сразу показалось, что уж слишком сладко вы поете…

Игрушечный зеленый крокодил, которого я вынул, длиной около полуметра и шириной шестнадцать сантиметров, с красной разинутой пастью, коричневыми бугорками на спине и на концах лап, с белыми пластмассовыми глазами и клыками. Всякий, кто видел эту наивную, непритязательную игрушку, ощущал странную беспомощность. Не вызывая ужаса, как у детей, эта игрушка легко парализует враждебные намерения взрослых. Конечно, это не обыкновенная кукла. Это дубинка, изобретенная мной для психологического воздействия на противника. Дубинка – не игрушечная, такими славными орудиями пользуются для убийств мафия и тайная полиция. Я вытряхнул из куклы опилки и поролон, которыми она была набита, и носил ее с собой, как пустой мешочек. Но сегодня утром, предчувствуя недоброе, я набил крокодила морским песком. Достаточно взять его за хвост и покрутить над головой – любой испугается. Если стукнуть как следует, можно свободно проломить череп. Я, естественно, не собираюсь заходить так далеко. Удобство дубинки в том, что, не оставляя почти никаких следов, ею можно нанести смертельный удар. А после этого нужно вынуть затычку в животе крокодила и высыпать песок где-нибудь на улице. Никому и в голову не придет, что обыкновенный тряпичный мешок послужил орудием убийства.

И вот, нехотя, делая вид, что показываю лжечеловеку-ящику тряпичного крокодила, я изо всех сил ударил снизу вверх по ружейному стволу. Удар получился немыслимой силы – видимо, благодаря резкости. Ружье врезалось в верхний край окошка, и ящик подпрыгнул. Послышался яростный стон застигнутого врасплох врача. И одновременно звук выстрела – будто гвоздем прокололи автомобильную шину. Пуля полетела к потолку, но я не слышал, как она стукнулась в него. Я рванул к себе ружье. Врач, не сдаваясь, высунул руки из окошка и с неожиданной силой вцепился мне в правую щеку, как в лепешку. Крокодилом, набитым песком, я ударил его по ногам. Послышался тяжелый чавкающий звук – словно топор вонзился в живое дерево. С воплем врач отдернул руку. Меня бросило в пот от его нечеловеческого вопля, в котором смешались все гласные звуки. Чтобы заставить его замолчать, я замахнулся, пытаясь через ящик стукнуть его по голове, но заколебался. Пожалел ящик. Я стал бить его по ногам, теперь уже расчетливо (мне совершенно не нужно, чтобы он остался здесь из-за того, что я переломаю ему ноги), и врач, сжавшись в своем ящике, снова превратился в корзину для бумаг. Из ящика слышались лишь хрипы, как из крана, от которого отключили воду, – даже представить было невозможно, что там спрятался человек. Я впервые посмотрел на ящик с полным безразличием. Проникающие сквозь окно слабые солнечные лучи – еще только десять часов утра, – заливая светом беленые стены, наполняют комнату, и ящик выглядит вырытой в ней норой.

И даже если сейчас эти записки пишу не я (я не могу не признать отмеченное лжечеловеком-ящиком временное противоречие), то независимо от того, кто их пишет, рассказ развивается, кажется мне, предельно бестолково. Во всяком случае, следующая сцена могла бы быть только такой. Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Какую позицию по отношению к ней должен избрать пишущий? В зависимости от ее реакции волей-неволей придется решать, что я приобрету и что потеряю, порвав с ящиком. Например, встретит ли она меня, расстегнув пуговицы своего белого халата или полностью одетой… Нет, пуговицы не могут служить критерием… Не исключено, что она забудет застегнуться от испуга или, наоборот, будет застегнута на все пуговицы, стремясь встретить меня торжественно, не упрощая церемонии их расстегивания. Находясь в двух с половиной метрах от нее, я, несомненно, смогу уловить выражение ее лица. Если ее лицо будет выглядеть спокойным, даже если сама она напряжена, значит между нею и врачом полный разрыв и я спас ее от тирании и притеснений врача; если же она, напротив, будет испугана, значит, они с самого начала были сообщниками и я чудом уцелел…

Ну хватит. Все это глупость, о которой и говорить не стоит. Хуже всего не то, что рассказанная мной история звучит неубедительно, а то, что она звучит слишком убедительно. Действительность, подобно мозаичной картинке с недостающими кусками, не такая цельная и состоит из фрагментов. Все-таки какой ему смысл оставлять меня в живых, утверждая, что я – возможно, не я? Я, наверно, повторяюсь: человек-ящик – идеальный объект для убийства. Будь я на месте врача, я бы сразу угостил гостя чашкой чая. Человеку его профессии ничего не стоит влить туда каплю яда. Или же… А вдруг… он уже напоил меня таким чаем? Не исключено. Вполне возможно. В самом деле, нет никаких доказательств, что я еще жив.

Письменные показания

Все, о чем я скажу ниже, – чистая правда. Вы спрашиваете меня о трупе, выброшенном на берег приморского бульвара Т. Я по собственной воле, ничего не утаивая, подробно расскажу об этом.

Имя – С.

Местожительство – (прочерк).

Профессия – практикующий врач (санитар).

Дата рождения – 7 марта 1926 года.

Мое настоящее имя С. Имя, под которым я зарегистрировался на санитарно-гигиенической станции и занимался врачебной практикой, принадлежит господину военному врачу, бывшему моим командиром в годы войны, когда я служил в армии санитаром, и взято мной с его ведома.

К уголовной ответственности не привлекался, в полиции и прокуратуре в качестве подозреваемого не допрашивался.

Государственных должностей до сего времени не занимал, наград не имею, пенсии и пособия не получаю.

Холост, но если говорить о моем семейном положении детально, то следует отметить, что до прошлого года я проживал в незарегистрированном браке с N. В качестве медицинской сестры она помогала мне в работе и вела все финансовые дела. Она была законной супругой господина военного врача, именем которого я воспользовался, начав заниматься врачебной практикой. Прошу учесть, что мы жили вместе с ведома и согласия господина военного врача, так что и здесь никаких претензий ко мне быть не может. Между мной и N. до недавних пор серьезных разногласий не было, но, когда в прошлом году я нанял медсестру-практикантку (Ёко Тояма), она возмутилась и предложила расстаться.

Я согласился, и это положение сохраняется до настоящего времени.

В годы войны я отбывал военную службу в качестве санитара и, используя полученный опыт, стал заниматься врачебной практикой – отзывы пациентов были самые благоприятные, хочу также отметить, что я не пренебрегал советами и помощью господина военного врача, имевшего диплом. Моей излюбленной областью, в которой я проявлял особое мастерство, была хирургия, например операция по удалению аппендицита. Если вы будете осуждать меня за то, что я в нарушение закона занимался врачебной практикой, то я могу заявить, что глубоко сожалею о том, что незаконно присвоил себе чужое имя, обещаю отныне прекратить всякую врачебную практику и приношу всем свои искренние извинения.

Что же касается трупа, о котором вы меня спрашивали…

Что произошло с С.

Теперь ты пишешь.

Полутемная комната, в которой потушен верхний свет и горит лишь настольная лампа на рабочем столе. Только что ты оторвался от «Письменных показаний», которые начал писать, и глубоко вздохнул. Оставаясь в той же позе, ты слегка наклоняешь голову направо и видишь тонкую полоску света на уровне правого угла стола. Это щель под дверью, куда проникает свет из коридора. Если бы кто-то стоял за дверью, тень его обязательно легла бы на полоску света. Ты ждешь. Семь секунд, восемь секунд… За дверью никаких признаков жизни.

Белая дверь со следами времени, царапины и выбоины на ней не может скрыть многослойная краска. Ты задумываешься, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь дверь. Что бы означал звук, неожиданно привлекший твое внимание? Может быть, просто послышалось? Нет, ты слышал этот звук… Он шел не отсюда… Ты поворачиваешься к окну. У стены – кровать, на ней передвижное жилище из гофрированного картона, точно такое же, как у человека-ящика. Может быть, тебя беспокоит то, что в конце концов придет настоящий человек-ящик? Нет, мужские шаги тяжелее. И это не собака. Похоже, что все та же курица. До чего же зловредная курица, обзаведшаяся с некоторых пор привычкой гулять по ночам. Каждую ночь приходит сюда в поисках еды. Интересно, насколько это редкое явление – курица, гуляющая по ночам? Она может одна, без всяких помех, клевать насекомых, которые ночью спокойно вылезают из своих укрытий, значит еды у нее больше чем достаточно, но она почему-то всклокоченная и тощая. За любые привилегии неизбежно приходится расплачиваться. (У тебя теперь появилась тяга к дидактике.)