Кобо Абэ – Человек-ящик (страница 17)

– Да есть ли хоть малейшая надежда, что твое выстиранное белье высохнет наконец?

– Только что кончился дождь, и воздух пропитан влагой. Но все равно белье уже почти сухое, и, когда к утру направление ветра переменится, оно моментально высохнет.

– Выходит, у тебя там еще темно?

– Как раз сейчас на горизонте что-то сверкнуло. Наверно, подходит судно, промышляющее каракатиц. Это его время. Значит, вот-вот рассветет.

– Белье, говоришь, уже почти сухое – нечего привередничать, надевай его, и конец. Когда, бывает, немного обмочишь трусы – потерпишь, они и высохнут естественным образом. Поторапливайся, а то нам надоест тебя ждать.

– Я немного простужен. Может быть, оттого, что недоспал, меня знобит, а ногам почему-то жарко… Зарыл ноги в песок – почувствовал себя лучше… Но стало еще холодней… Слишком долго стоял под душем – вот в чем дело. На прошлой неделе, когда я пришел сюда, рана болела нестерпимо, поэтому у меня и мысли не было помыться, но сейчас я решил наконец смыть с себя трехлетнюю грязь… Извел целый кусок душистого мыла. Ты бы посмотрел, какой кусок мыла. Изготовленного по особому заказу… Свободного времени у меня было сколько угодно… или, лучше сказать, мне нужно было что-то делать руками, чтобы сосредоточиться, – за эту неделю пришлось многое обдумать… Я даже попытался вырезать из него фигурку обнаженной женщины. Обыкновенной женщины… Хотел сделать что-то похожее на ее тело, но мне это оказалось не под силу. Получилась не женщина, а какая-то лягушка, хотя я стремился к предельной реалистичности. Да, мыло было удивительно приятной формы, с сертификатом, подтверждающим его высокое качество. Сначала я долго стоял под душем, потом, намылив вместо мочалки трусы, стал изо всех сил тереть себя. Тщательно, до боли, скреб себя ногтями, снова встал под душ. И так четыре раза, пока с меня не полилась совершенно чистая вода. После четвертого раза волосы распушились, как пена. Пора было заканчивать мытье. Я ожидал, что у меня будет ощущение, точно я вожу рукой по отполированному стакану, как это бывает после долгой ванны… Ничего подобного… Я извел все мыло, устал так, что не мог шевельнуть рукой, тело саднило, будто с него содрали кожу… Ощущение такое, точно меня вывернуло наизнанку… Действительно, глупо было надеяться, что с трехлетней грязью удастся справиться одним куском мыла. Видимо, остались только кости, превратившиеся в окаменевшие комья грязи… Когда я выбрался из душа на песок, над головой послышался звук, будто на меня летит самосвал, груженный галькой. Чепуха, это работал насос. Оказалось, я дал маху: вода-то соленая, из колодца, вырытого прямо на берегу. Так что хоть три года мойся, хоть кожу сотри до костей, мыло здесь не поможет…

– Интересно, от чего устаешь быстрее – от болтовни или от того, что ее слушаешь?

– Вот ты какой? Наконец-то я понял, что ты собой представляешь. Ты решил, что я слишком бесцеремонно обращаюсь с фактами, выдавая вымысел за правду. Но ведь от того, что тот или иной факт не является вымыслом, значение его не меняется. Ведь и сам этот процедурный кабинет, и вы двое – всего лишь записи на стенках моего ящика. Обыкновенные записи. Сидя в своем ящике, даже представить себе не можешь, в чем разница между настоящей вещью и подделкой. Убежище на одного человека, где я сейчас обитаю, осматриваясь по сторонам… Никто меня не видит, и поэтому мне не нужно притворяться – на моем лице написано все… Стенки моего картонного ящика, продубленные потом и дыханием, сплошь испещрены моими записями… Это мои мемуары… Там есть и схемы улиц, где можно добыть еду, и сделанные на память заметки… Есть рисунки и цифры, значения которых я и сам не помню как следует… В общем, здесь собраны все самые нужные сведения.

– Сколько сейчас времени на твоих часах?

– Пять… без восьми минут…

– А начал ты писать свои записки в три часа восемнадцать минут. Проклятые часы. Они показывают, что с того момента прошел всего один час тридцать четыре минуты.

– Тебе бы не помешало помнить, что это всего лишь мои записки. Ты считаешь, что я слишком привязан к ящику? В тот миг, как я, по твоему совету, разделаюсь с ним, исчезнут и эти записки, и ты вместе с ними.

– О, да ты настоящий оптимист.

– Благодаря тебе я и самого себя возненавидел.

– Давай подсчитаем. Всего в твоих записках пятьдесят девять страниц. За один час тридцать четыре минуты – пятьдесят девять страниц… Что ни говори, это немыслимо… Сколько раз я предупреждал тебя – не болтай глупостей. Я бы хотел, чтобы ты вспомнил свой прежний опыт. Сколько в среднем страниц ты можешь написать за час? Ведь и страницы не напишешь. Даже когда пишешь с невероятной скоростью, больше четырех страниц не получается. И то это уже будет совершеннейшая ерунда.

– Нет, иногда я писал и побольше.

– Хорошо, давай считать пять страниц в час, согласен? Разделим пятьдесят девять на пять и получим одиннадцать и в остатке четыре… Одиннадцать часов пятьдесят минут, верно?.. Округлив, получим двенадцать часов. То есть еле-еле можно уложиться в двенадцать часов, строча беспрерывно, не отрываясь на то, чтобы попить и поесть. Значит, если ты начал писать в три часа ночи, то не мог бы закончить работу раньше трех часов дня.

– Прости, но это мои записки. И я волен писать их с той скоростью, с какой мне заблагорассудится.

– При определенных обстоятельствах это возможно. Например, если бы ты – не знаю, с какой тайной целью, – решил писать вздор. Или если бы ты в течение суток не отдавал себе отчета в происходящем. Или если бы произошла невиданная катастрофа, в результате которой замедлилось вращение земного шара. Но чем заниматься ерундой, лучше выдвинуть совершенно другую гипотезу. Нет необходимости считать автором записок именно тебя. Можно предположить, что автор записок не ты, а кто-то другой.

– Хватит придираться. Пишу все это я. На темном пляже, пропитанном запахом моря. В туалетной комнате, где запыленную лампочку без абажура, висящую у меня над головой, будто облаком дыма, окружила мошкара. Вдруг по ящику что-то застучало, точно пошел дождь, и я понял, что эти насекомые крупнее, чем я предполагал. Сейчас я зажал в зубах сигарету… зажег спичку… ее пламя осветило мои голые колени… приблизил огонек сигареты к коленям… почувствовал тепло… В любом случае это несомненный факт. Если я, здесь и сейчас, перестану писать, то не появится следующий иероглиф, следующая фраза.

– …Возможно, пишет кто-то другой, в каком-то другом месте.

– Кто?

– Например, я.

– Ты?

– Да, не исключено, что пишу именно я. Не исключено, что пишу я, представляя себе тебя, который пишет, представляя себе меня.

– Для чего?

– Может быть, для того, чтобы обличить человека-ящика, постараться создать впечатление, что он существует на самом деле.

– Но результат будет прямо противоположным. Если считать автором тебя, то человек-ящик сразу же превращается в продукт твоей фантазии.

– В таком случае, возможно, для того, чтобы доказать, что человек-ящик – вымысел, постараться создать впечатление, что на самом деле его не существует.

– Я так и предполагал, что ты придумаешь нечто подобное. Но сколько бы ты ни хитрил, ничего этим не добьешься. У меня есть неопровержимые вещественные доказательства. Прежде чем вступить с тобой в переговоры, следовало, наверное, предостеречь тебя. Если бы ты знал, чем я запасся, то не стал бы вести себя так неосмотрительно… Нет, я не собираюсь использовать свои доказательства во зло. Если бы собирался, то сделал бы это давно… Но советую – проявляй добрую волю. А доказательство я могу передать тебе в любое время.

– Весьма любезно, но я представить себе не могу, на что ты намекаешь.

– Оставь меня в покое, я и так взвинчен из-за постоянного недосыпа. Так и быть, скажу. Кто стрелял в меня из духового ружья? Вот здесь все точно запечатлено.

– Ну и что же? У многих есть духовые ружья. Хорьки повадились в курятники, просто беда с ними.

Неожиданно женщина повторила фразу, которую я от нее уже слышал. Я поразился – значит, время все-таки двигалось. Я не хотел обижать ее, но нельзя было допустить и того, чтобы она встала на сторону лжечеловека-ящика.

– Сожалею, но существует неопровержимое доказательство. В ту самую секунду, когда в меня выстрелили, я по профессиональной привычке сделал снимок. Я проявил пленку в тот же день. Снимок получился прекрасный. Человек, правда со спины, прижав к себе духовое ружье и пригнувшись, чтобы спрятать его, убегает вверх по крутой дороге. Специфическая стрижка, костюм, сшитый на заказ, чтобы скрыть сутулость, помятые брюки, хотя и из дорогого материала, и, наконец, туфли без задников… – Я резко меняю тон и обращаюсь к ней одной: – Давай поиграем в сообразительность. Стрижка, по которой видно, что человеку не приходится считаться с окружающими, что он материально обеспечен, что у него сидячая работа, связанная с частым надеванием и сниманием туфель… Что бы ты подумала? Вопрос не такой уж трудный. Любому на ум сразу же придет врач, принимающий больных. И к тому же крутая дорога на фотографии проходит рядом с соевым заводом, здесь, внизу…

Тут обстановка резко меняется. Лжечеловек-ящик, тот самый, до сих пор стоявший спокойно и бесстрастно, как корзина для бумаг, у которой выросли ноги, издал какой-то отвратительный звук и качнул своим ящиком. Полиэтиленовая шторка, прикрывающая окошко, разошлась, и оттуда высунулась длинная палка. Духовое ружье. Оно было наведено на мой левый глаз.