Кнут Гамсун – Роза (страница 16)

– Можно, я скажу – как?

– Да.

– Не нужно со мною обращаться так по-матерински. Не нужно вести себя со мною так снисходительно.

Тут она засмеялась и ответила:

– Вот как? Не нужно? Но другого выхода нет. Иначе вам нельзя сюда приходить.

– И прекрасно! – объявил я со своей молодой горячностью.

– Ну зачем вы так, право? Вы сами понимаете, что это ребячество.

– А вы понимаете, что вовсе я не ребёнок, – выпалил я с обидой.

Роза вся подаётся вперёд, смотрит на меня и отвечает:

– Нет, какой же вы ещё ребёнок!

Я сидел и смотрел на неё. Я-то считал её таким тонким человеком, и что же я слышу? Всё вздор, глупости, женская болтовня, мне уже двадцать два года исполнилось.

– Возможно, вы не во всём ошибаетесь, – говорю я тогда. – Да, я думаю, если бы тут были другие…

– Вот именно, – перебивает она.

– Я попытаюсь себя переломить. Скоро подморозит, начнётся охота, я буду больше ходить, обойду всю округу…

– Да, да. Непременно! – сказала Роза, она встала и положила свою ладонь на мою руку, постояла так мгновение и села опять. – Да, видите ли, другого нет выхода. Я ведь вам как старшая кузина, взрослая, большая, огромная кузина.

Новое оскорбление. Не такой уж я был крошка, чтобы ей быть огромной. Я ещё продолжал расти, это правда, но этот проклятый мой поздний рост должен был вот-вот прекратиться. Я нарочно меняю тон, я спрашиваю:

– Что, путешествие в Иерусалим как будто не состоится?

Пауза.

– Да.

– Раздоры в свите?

Пауза.

– И это вы, такой робкий… бывало, никогда ни о чём и не спросите… Ну, хорошо же, я вам ещё кое-что расскажу, хотите? Вы, кажется, заметили, что сегодня я сама не своя, и это истолковали по-своему. А дело вот в чём: лопарь был тут сейчас, Гилберт, он всегда на меня нагоняет страх, он так много знает.

Она говорила теперь с тоской, уже не старалась казаться спокойной, она была ужасно расстроена. Обида моя вмиг улетучилась.

– Он выскочил из-за угла, едва ушёл Бенони, поздоровался и говорит: «Старуха-то Малене, а?». Старуха Малене – это мать моего мужа, то есть мать моего первого мужа. «Что с нею?» – спрашиваю я, хотя Бенони с ней – как сын родной, чего только ей не посылает. «А то, – отвечает Гилберт, – что она разбогатела, она получила сто талеров!» – «От кого же она их получила?» – спрашиваю я. «Ни от кого, – отвечает Гилберт, – она сама не знает, они пришли по почте». Тут сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди, и, уж сама не знаю как, я всё-таки выговорила: «А письмо?» – «Письма не было», – ответил Гилберт. Пауза.

– Но ведь это хорошо, что у бедной женщины есть теперь средства, – говорю я, чтобы что-то сказать.

– Да, конечно. Но их могла послать только одна рука.

– Ну, – отвечаю я, стараясь её ободрить. – Может быть, это наследство. Может быть, его сейчас только распределили.

– Вы думаете? – с надеждой спрашивает Роза. – Да, но так бы и было указано, тогда бы было письмо.

– Впрочем, я, признаться, мало смыслю в этих материях. Так или иначе, вы разведены со своим первым мужем.

Роза качает головой и, словно сама с собой, говорит:

– Ах, но что значит – разведена…

– И жив ли он или умер, у вас с ним нет уже ничего общего.

– Неправда. И вдобавок: мне сказали, что он умер. Что он… что он погиб… Иначе я никогда бы не могла снова выйти замуж.

– Хартвигсен и Мак выговорили же для вас разрешение, была, кажется, получена государственная бумага?

– Да, но мне-то мало было этого. Вот они и сказали мне, что он умер.

– Но он ведь и в самом деле умер, – говорю я. Вдруг на меня накатывает жгучая неприязнь к этому мертвецу, о котором так беспокоится Роза. Да если даже он жив, неужто ей не пора, наконец, его выбросить из головы? Я уже ревную её не к Хартвигсену, а к покойнику, я желаю моему другу Хартвигсену всяческих благ! Да и кто он такой, этот господин? Продал жену за известную сумму, сумму пропил и умер!

– Вот вы меня называете ребёнком, – сказал я с укором, – а сами вы кто, по-вашему? По мне, носиться с тем, кто… с памятью о том, кто…

Я перевёл дух, она подняла на меня глаза и ждала. Хотела, верно, чтобы я всё ей выложил, и насчёт суммы, и насчёт внезапной смерти. Но раз ей угодно несмотря ни на что хранить верность своему Николаю, я не отвожу глаз и не оканчиваю фразы.

– Ну? – сказала она. – Носиться с памятью о том, кто… Что же вы?

– Тоже отнюдь не означает быть взрослой.

Пауза. Она на меня посмотрела беспомощно.

– Простите меня, – сказал я.

Её словно кто толкнул, она встала вдруг и всю свою нежную, бархатную ладонь прижала к моей щеке.

– Храни вас Господь! – сказала она. – Вы и сами понимаете, верно, что это не то, что влюблённость. Вот, сейчас вы увидите, я буду совершенно спокойна, – сказала она и снова села, – просто я так испугалась, он ужасный, этот Гилберт.

– Я найду управу на этого Гилберта, – крикнул я. – Я кое-что про него знаю. Одно моё слово Маку, и уж тот его урезонит.

– Вот как? – спрашивает Роза. – Но это ничего не изменит. Гилберт всякий раз верно предсказывает.

– Но это – простите! – это ребячество – верить в такое!

– Нет, он верно предсказывает. И сегодня, может статься, он верно предсказал. Бог его знает. Боже ты мой, что же будет с нами со всеми! А я ещё и…

Она снова встала, подняла, заломила руки. Я видел её смятение, и при последних её словах я подумал: она уже два месяца замужем, ей, может быть, вредно так волноваться.

– Успокойтесь же! – сказал я. – Вы ничего дурного не сделали.

Я увидел на дороге Хартвигсена и сделал знак Розе. Роза остановилась передо мною.

– Вы можете меня не просить о соблюдении тайны, – сказал я.

– О, – сказала она. – Не всё ли равно. Я сама ему скажу. Но вас я должна поблагодарить за то, что вы поняли, отчего я ношусь с моими воспоминаниями.

Ничего я такого не понял, опять пошла женская болтовня. Напротив, первый муж должен был умереть для Розы, даже если он жив, вот моё мнение.

– Ну, а сами вы будете умницей, будете охотиться, обойдёте всю округу, – сказала она.

– Да, – только и сказал я.

Вошёл Хартвигсен.

– Добрые вести! – сказал он. – Суда уже в Бергене. Вот придут они сюда, в целости и сохранности, гружённые нашим товаром, и страховые-то – мои.

– От всей души поздравляю! – сказал я, желая Хартвигсену всяческих благ.

Ободрённый моими словами, Хартвигсен прибавляет:

– Выходит, не только мой компаньон Мак соображает, как делать деньги.

XVII

Ну вот, и теперь я, в сущности, не знаю, что мне и думать. Роза выставила себя в новом свете после этих её сантиментов по поводу покойного мужа, который ничего иного не стоит, кроме презрения. Я считал её совершенно другим человеком. К тому же она так разоткровенничалась, столько наговорила лишнего, это она-то, всегда такая тонкая, сдержанная. Ведь я ей совсем чужой! Или она преувеличила мои чувства, сочла, что я просто гибну от любви? И она сказала, что я ребёнок. Ребёнок!

Проходит неделя-другая, я жду осени. Как-то баронесса мне говорит:

– Семь лет уже я не замечаю собственного сердца. Уж и не знаю даже, есть ли у меня оно!