Кнут Гамсун – Роза (страница 15)

– Нет, какая из меня переводчица, – отвечает Роза. – Я читаю немного по-французски и по-немецки, но ведь… Эдварда тоже читает, но ведь… Ну, да мы ещё не уехали! – прибавляет она.

Нет, они ещё не уехали.

Я встречаю Хартвигсена и заговариваю о путешествии. Он сразу мне отвечает так, что едут они втроём, будто и речи никогда ни о чём другом не было.

– Значит, Роза будет переводчицей, – говорю я.

– Да, – отвечает он, – вот уж кто по этой части мастак. Послушали б вы её, когда разные записки в бутылках приплывают не по-нашему написанные – она их шпарит, прямо как десять заповедей.

– И Роза, верно, радуется путешествию?

– А почём я знаю? Я ей взял и сказал: ты, ясное дело, тоже поедешь, говорю. Не могу же я ехать в чужие края с другой дамой без тебя, говорю. И Мак того же мнения.

– Разумеется.

– Э, да мы ведь ещё не уехали, – говорит Хартвигсен. – Тут ещё столько делов. То да сё приобрести на зиму для наших судов, и в лавке перед Рождеством такая торговля! За всём глаз да глаз, и не могу же я всё бросить на компаньона.

Я так и не понял, что стало причиной перемены. Но про себя я подумал, что Роза, верно, прибегла к помощи Мака, всегда дарившего её отеческим расположением.

Баронесса тоже была уж не так богобоязненна и печальна, она смеялась больше прежнего и шутя говорила о путешествии.

– И чего Бенони не видел в Иерусалиме? – говорила она, называя Хартвигсена Бенони. – Оставался бы уж тут, первым парнем на деревне, ха-ха-ха!

Но вот смотритель Шёнинг – тот всё больше и больше кипел.

– Поторопите же вы их, – сказал он мне, – они ещё успеют отправиться из Бергена в Средиземное море!

Но один почтовый пароход за другим отправляется – в Берген, а Хартвигсен с компанией и не думают ехать. Значит, из всей затеи ничего не получится. Сам-то я считаю, что не иначе как рука Божия помешала мне вытолкать путешественников и взять на душу тяжкий грех.

Слава Тебе, Господи, слава Тебе! Ну, а Роза – она, верно, с самого начала чувствовала, что из путешествия ничего не получится, и только ради простого приличия себя зачисляла в участники.

Наконец и до смотрителя доходит, что план составлять было решительно незачем. Он встречает Хартвигсена в лавке и от досады меняется в лице и белеет как мел.

– А-а, вы ещё не уехали в Иерусалим! – говорит он. – Да и я-то хорош, в плане напутал, вам следует направляться вовсе в Балтийское море, а там на Гебриды. Как окажетесь в Довре, спросите, где город Пекин. Туда вам и надо.

Но Хартвигсена, однако, на мякине не проведёшь. Кое-какие начатки географии я преподал ему во время наших весенних уроков, и они засели в нём крепко.

– Пекин же в Китае, – говорит он, – при чём тут Китай? Да и Довре нам не по пути, Довре в Норвегии.

– Вы ослышались. Я сказал, – в Дувре[12], – отвечает смотритель и весь трясётся. – В Дувре такая бездна курочек, вот где вам хвост распускать! Хи-хи! Фанфарон! Пустоболт несчастный.

Смотритель, сам не свой от ярости, выбегает из лавки. Значит, этот человек радовался и мечтал за других, мечтал, чтоб хоть кто-то увидел мир во всей его славе. Но и тут его провели! Я заставляю себя несколько успокоиться и засесть за картину, чтобы у меня был предлог пойти к Розе. Едва картина кое-как обсохла, я однажды выжидаю, когда Хартвигсен пройдёт мимо Сирилунна на мельницу, и пускаюсь в путь. И Мак и баронесса знали, кому предназначена картина, так что я мог её нести не таясь. А вот то, что я выбрал момент, когда Хартвигсен отсутствовал, была низость, низость, и я готов был потом за неё расплатиться. Да и сам визит не принёс мне особенной радости.

Роза против обыкновения заперлась изнутри. Я стучу, но дверь мне не отворяют. Никого нет дома, думаю я, Марту я видел с девочками баронессы. Я уже собираюсь уйти, но тут Роза стучит в окно и отворяет дверь.

– Лопарь Гилберт ходит тут и что-то вынюхивает, – сказала она. – Видели вы его?

– Нет.

– Заходите же, заходите. Ах, какая прелестная картина! Жаль вот, Бенони ушёл и её не видит.

– Это вам, – сказал я. – Будьте великодушны, примите её в подарок! Она вам хоть чуточку нравится, да?

Ну как, право, я себя вёл, я робел и совершенно стушевался. Будто я не дар приносил, а принимал подаяние.

– Мне? Нет, что это вы, зачем, – ответила Роза медленно и покачала головой. – Досадно вот, что Бенони нет дома, он бы, разумеется, заплатил за картину.

– Она не продаётся.

Роза из любезности берёт картину и разглядывает, и её руки, которыми я всегда любовался, сейчас такие осторожные, ласковые руки. Она говорит тихонько, что узнаёт гостиную Мака, вот он – серебряный ангелок, и она так бы и глотнула из этого стаканчика, это вино так и хочется пригубить.

– Это ваш стакан. Вы тогда оставили его на столе.

Тут она забывается, она, кажется, выдаёт мне себя и отвечает:

– Да, я помню.

Но уже через мгновение она снова другая, она отодвигает картину и говорит:

– Бенони сейчас придёт. Он пошёл на мельницу. Вы его не видели?

Пауза.

– Да, я его видел, – говорю я.

Куда уж ясней, я совершенно себя выдал. И Роза всё поняла, она смотрит на меня добрым взглядом, но потом снова она качает головой.

– Это так скверно? – спрашиваю я.

– Да, вам не следовало в меня влюбляться, знаете ли, – говорит она.

– Да, не следовало, – отвечаю я, и сердце у меня щемит, – мне и самому раньше лучше было.

Роза была так естественна и проста, она тотчас перешла к делу. Нет, разумеется, мне не следовало в неё влюбляться. Однако же я влюбился. Да, но как она это приняла? Я не замечал в ней особенного недовольства, напротив – явственную благосклонность. Эта-то благосклонность больше всего и угнетала меня, я оказывался как бы ребёнком перед Розой. Но, к радости моей, она выказывала и признаки волнения. «Значит, я для неё не только ребёнок», – думал я.

– Я даже не предлагаю вам сесть. Лучше, пожалуй, если мы постоим, – сказала она и села. Тотчас она понимает свою оплошность, встаёт, улыбается и говорит: – Ну, видали вы подобное?

Совладав с собой, она указывает мне на стул и предлагает сесть:

– Почему бы нам и не присесть? Прошу вас! Я вам кое-что расскажу!

И мы сели оба.

Заговорила она с глубокой серьёзностью. Не то чтобы торопливо, сбивчиво, – нет, благоразумно и мягко. И я видел совсем рядом этот её большой красный рот, и тяжёлые веки, и длинные взгляды.

– Вы ведь слышали, что я уже прежде была замужем?

– Да.

– Да. И вот теперь я снова вышла замуж. Мой первый муж умер. Я старше вас, но будь я и ваша ровесница, всё равно я замужем. Разве я вам кажусь легкомысленной?

– Нет, нет.

– Я до такой степени не легкомысленна, что как бы до сих пор ещё чувствую себя женой Николая, а ведь он умер. Мы, разведёнки, и всегда-то так чувствуем, мы не можем совсем отрешиться от прежних наших мужей, не думайте, будто тут всё так просто. Дня не пройдёт, чтобы нам не вспомнить о них, одним всё это легче даётся, другим тяжелей, но никто не освобождается совершенно. Должно быть, и нельзя разводиться! Что же до вас – это такая нелепость, такая нелепость, о, это, может быть, и прекрасно, но с вашей стороны это ужасная ошибка. Чего вы хотите? Я на семь лет вас старше, и я замужем. Я не из влюбчивых, но если бы и случилось мне влюбиться, я скорей на костёр бы пошла, чем себя выдать. Вы, может быть, скажете, что сами видели, как я совсем потеряла себя от любви? Ах, в той любви дело шло не о сердце, но о месте экономки. Я была бедна, как церковная крыса, будь у меня хоть какой-никакой достаток – вы бы не увидели моего унижения. Вот, и знайте про этот цинизм, вам не вредно.

– Ах, какая разница.

– Очень, очень большая разница, вы сейчас убедитесь. Будь я даже не замужем и ваша ровесница, я бы всё равно даже не взглянула на вас.

– Оттого, что я тоже беден, как церковная крыса? Но ведь первый-то муж ваш точно так же был беден, однако вы столько лет его ждали? Нет, это вы нарочно на себя наговариваете, чтобы облегчить мою участь!

– Вы полагаете? – ответила она и усмехнулась.

А ведь тут она обнаружила свою истинную женскую сущность, нет, ей вовсе, кажется, не было неприятно, что я именно так её понял, что я её считал самоотверженной в любви! Всё это я уже после сообразил, а пока продолжал своё:

– Ну, а то унижение перед Хартвигсеном более чем понятно, обыкновенная ревность к сопернице.

Роза бледно улыбается.

– Ну, может быть, – говорит она. Но тотчас она начинает сердиться на моё это предположение и снова принимается мне перечить: – И вовсе нет. Ах, да не всё ли равно. И почему это я должна тут сидеть и перед вами отчитываться?

– Нет-нет, – отвечал я покорно, но, конечно, я угадал, вовсе она не была так неспособна влюбиться, как она утверждала.

– Так вы думаете, это я ревновала? – сказала она. – Но я не романтическая особа, слышите вы, я совершенно проста и буднична, вот, я вся перед вами. Мой муж, то есть я хочу сказать – мой первый муж, он говорил, бывало, что я ужасно скучная. И я думаю, он был прав. Да, но что это, в самом деле, за разговор! – вдруг оборвала она себя. – Ваши чувства Бог знает куда могут вас завести, мне только и остаётся, что их пресечь.

– Вы не можете их пресечь, – сказал я.

– Как же! Вы и сами знаете, что будь тут другие, вы бы не думали обо мне. Но тут почти нет никого, а вы нигде не бываете, никого не видите. Да, но случай, должна признаться, для меня новый. Те, кто влюблялись в меня прежде, не слишком этим тревожились, не лишались сна и аппетита, Николай был спокоен, Бенони – и того спокойней. Так что я уж и не знаю даже, как мне с вами обращаться.