Клод Фаррер – Сочинения в двух томах. Том 2 (страница 16)
Они оба покорно приблизились к постели. Мистрис Хоклей протягивала им свою правую руку. Мисс Вэйн неожиданным движением поцеловала ладонь этой руки. Фельз прикоснулся только к кончикам ногтей.
У дверей Фельз посторонился, чтобы пропустить девушку.
— Франсуа! — позвала вдруг мистрис Хоклей. — Останьтесь на минутку, вы — один.
Мисс Вэйн была уже снаружи. Она неловко захлопнула дверь, громко щелкнувшую замком.
Фельз, оставшись, сделал несколько шагов вперед. И розовый свет электрических лампочек оживил немного его побледневшее лицо.
Мистрис Хоклей улыбнулась:
— Право же, я чувствую угрызение совести, задерживая вас, когда вы так утомлены… Лучше было бы, если бы вы, как мисс Вэйн, пошли спать…
Он был совсем близко от кровати. Он стал на колени, взял свесившуюся руку и страстно прильнул губами к теплому телу.
— О, Боже! В этот вечер, для исключения, не согласитесь ли вы мучить меня поменьше?
Она наклонила к нему голову.
— Вы не уверены в том, что предпочли бы сейчас вернуться в свою комнату, чтобы набросать эти улицы, похожие на аметисты? Нет?..
XV
Мистрис Хоклей на другой день сопроводила Фельза к маркизе Иорисака. Или, вернее, она… отвела его туда.
По своему обыкновению, маркиза Иорисака приняла своих гостей необычайно любезно. Но официальная цель визита не могла осуществиться: нельзя было начать портрет «в костюме». Хотя маркиза и была предупреждена, она встретила их в прекрасном парижском платье. И когда Фельз упрекнул ее в этом и потребовал обещанного японского костюма, ему ответили, что в последнюю минуту не хватило храбрости надеть старую тряпку.
— Я, впрочем, рада, что у вас не хватило храбрости, — одобрила мистрис Хоклей, — потому что, наверно, вы куда очаровательней в этом tea-gown.
После чего два часа протекли в болтовне.
Мистрис Хоклей доставляло необычайное удовольствие слышать, как английские слова вылетают из узкого и накрашенного ротика азиатской дамы. А маркиза Иорисака со странной смесью любезности и кокетства отдавалась выражениям восторга своей новой подруги.
Фельз мрачно вступал в разговор только односложными замечаниями. Но, когда настало время уходить, он настоял, чтобы ближайшее свидание было настоящим сеансом.
Была среда, третьего мая. Ближайшая встреча была назначена на пятницу, пятого. Но в этот день случилось то же, что и накануне. Маркиза Иорисака в этот самый день получила утром с парохода из Франции посылку своего любимого портного. И, конечно, она не удержалась от искушения показать мистрис Хоклей «последнее творение Rue de la Paix».
— Я думаю, — заметила мистрис Хоклей, — что ни одна женщина в Париже и Нью-Йорке не так грациозна в этом «последнем творении», как вы.
Фельз, дважды обманутый, не показывал виду. Но все же он был так мрачен, что, прощаясь, маркиза сказала ему по-французски, отозвав его в сторону:
— Дорогой мэтр, я, право, огорчена и сержусь на себя, что не сдержала слова… Я вижу, что вы сердитесь на меня. Да, да, я вижу, и вы правы… Но я искуплю свою вину. Послушайте: приходите один, как вы приходили для прежнего портрета… Приходите завтра. И я клянусь вам, что на этот раз я буду позировать, как вам угодно…
Мистрис Хоклей подошла:
— Вы говорите что-нибудь секретное?
— О, нет! Я просто извиняюсь, потому что чувствую, что никогда не посмею появиться перед вами в простом японском платье, очень уродливом, которое вам не понравится. Поэтому я предложила мэтру, чтобы добиться от него прощения, — позировать ему так, как он хочет, но только в вашем отсутствии.
— Завтра, — сказал Фельз, признаваясь себе в искусстве японской дипломатии. Мистрис Хоклей, очень польщенная, улыбалась:
— Да. Это хорошо. Потому что я, действительно, предпочитаю видеть вас в ваших красивых платьях. И так мэтр будет здесь завтра, а я не приду. Но послезавтра я приду, а он не придет. Таким образом равновесие не будет нарушено… — Она задумалась на мгновение. — Я, впрочем, убеждена, что, несмотря на туземный костюм, живопись будет превосходна, потому что самый талант Фельза склонен к странностям…
И она еще подумала вслух:
— Но только корректно ли и согласно ли с обычаями страны, чтобы мужчина приходил один в ваш дом в то время, как ваш муж на войне?
— Ба! — ответила маркиза Иорисака беззаботно.
XVI
— Не хотите ли вы, — предложила маркиза Иорисака, краснея под белилами, — чтобы я позировала, как настоящая дама былых времен? Я сделаю это для вас, чтобы вы остались довольны, и потому, что вы обещали мне всегда хранить этот портрет в глубине вашей мастерской в Париже и никому его не показывать… Да, я вспомнила, что здесь есть «кото», и что я могу делать вид, что играю на нем, пока вы будете писать мой портрет. На «какемоно» былых времен жены даймио часто изображаются играющими на «кото», потому что «кото» считался очень благородным инструментом. Итак, если это может вам доставить удовольствие…
Причесанная широкими, гладкими прядями и одетая в темно-синий крепдешин, на котором выделялись священные розетки герба «мон», маркиза Иорисака, в своей парижской гостиной, между роялью и зеркалом в стиле «Помпадур», казалась похожей на одну из тех бесцветных архаических статуй, которые императорами легендарных времен заказывались для украшения их золотых дворцов, а теперь ветшают в какой-нибудь банальной зале европейского музея, между занавеской из красного кумача и тремя стенами крашеной штукатурки.
И Фельз стал писать молчаливо и с воодушевлением.
Модель приняла позу и хранила ее с азиатской неподвижностью. Колени ее покоились на бархатной подушке, широкое платье распускалось вокруг ног, а из рукава, широкого, как юбка, выходила голая рука, касающаяся струн «кото» пластинкой из слоновой кости.
— Вы не устали? — спросил Фельз по прошествии доброго получаса.
— Нет. В былое время мы были приучены сидеть так неподвижно бесконечно долго.
Он продолжал писать, и жар его не остывал. В эти полчаса под кистью его уже родился прекрасный этюд.
— Вы должны были бы, — сказал он вдруг, — играть на самом деле, а не делать только вид, что играете. Мне необходимо для выражения вашего лица, чтобы вы играли.
Она вздрогнула:
— Я не умею играть на «кото».
Но он взглянул на нее:
— Поистине, когда кто-нибудь умеет так правильно сидеть на осакской подушке, то не поверишь, что он не играет на «кото».
Она опять покраснела и опустила глаза… Потом коснулась звучных струн. Зазвучала странная гармония.
Фельз, нахмурив брови, с сухими губами, неистово работал кистью на холсте, уже сверкавшем красками. И казалось, что эскиз оживает под этой магической кистью.
Теперь «кото» вибрировало громче. Осмелевшая рука отдавалась порыву таинственного ритма, отличного от всякого ритма, известного в Европе. А на склоненном лице мало-помалу стала вырисовываться тревожная улыбка тех созерцательных идолов, которых древняя Япония вырезала из слоновой кости и нефрита.
— Пойте! — приказал внезапно художник.
Узкие накрашенные уста запели. Это почти невнятное пение, какая-то неясная мелодия, рождавшаяся и замиравшая в смутном ропоте. «Кото» продолжал глухо звучать, подчеркивая иногда более резким звуком непонятные слоги. Несколько минут длилась эта странная музыка. Потом музыкантша смолкла, она казалась утомленной.
Фельз, не подымая головы, спросил почти шепотом:
— Где вы научились этому?
Ответ прозвучал, как из далеких глубин сновидения:
— Там… Когда я была совсем маленькой, маленькой… в старом замке Хоки, где я родилась… Каждое утро, зимой, перед зарею, лишь только служанки открывали «шоджи»24, лишь только ледяной ветер с гор подымал меня от сна, с маленького, очень тонкого матраца, служившего мне постелью, мне приносили «кото», и я играла вот так, на коленях до солнечного восхода. Потом, босая, я спускалась на большой двор, часто белый от снега, и я смотрела, как братья мои фехтовали на саблях, и сама я училась фехтовать на алебардах, ибо того требовала традиция. Длинные бамбуковые трости щелкали, ударяясь друг о друга. Нужно было молча переносить резкие удары по плечам и рукам, и едкий холод, сковывавший ноги… Когда урок кончался, служанки одевали меня для церемонии, и я отправлялась преклонить колени перед отцом, которого я заставала на женской половине… Он брал меня с собой принимать приветствие самураев, воинов и других слуг. Прекрасные шелковые одежды скользили пышными складками, лаковые ножны сабель ударялись о лаковые ножны кинжалов. И я желала в сердце моем, чтобы все оставалось неизменным на тысячелетия…
Кисть остановилась, неподвижный художник закрыл глаза, чтобы лучше слушать.
— И я желала в сердце моем, лучше тысячу раз умереть, чем жить какой-нибудь другой жизнью. Но скорее, чем гора Фузи меняет окраску в сумерках, вся поверхность земли изменилась. И я не умерла…
Пальцы мечтательно щипали струны «кото». Рождались грустные звуки. Тонкий голосок повторял, как припев песни:
— Я не умерла… не умерла… не умерла… И новая жизнь охватила и опутала меня, как сетка птицелова опутывает пойманного в силок фазана… Фазаны, пойманные в силок и слишком долго жившие в тесных клетках, разучаются летать и забывают о былой свободе…
«Кото» тихо плакало.
— В моей клетке, куда заперли меня очень ловкие и мудрые птицеловы, я тоже, кажется, забуду мало-помалу, старую жизнь… Я уже не помню больше наставлений, которые учила я по Священным книгам 25. А порой, о, порой! Я даже не хочу их больше вспоминать…