Клод Фаррер – Сочинения в двух томах. Том 2 (страница 15)
XIV
Каюта мистрис Хоклей на «Изольде» была скопирована с каюты на яхте высокой русской особы. Мебель была английская, светлого дерева, местами крытая зеленым лаком и украшениями «маркетри». Медная кровать, вместо полога, была завешена муслином, вышитым большими ирисами. Ковер заменен был гладким войлоком. И фотографии были развешены вместо произведений искусства. В этом точном подражании скромным вкусам великокняжеской особы мистрис Хоклей находила удовлетворение своему демократическому тщеславию и своей привычке к комфорту. Настоящая роскошь, золото, мрамор, картины знаменитых мастеров, античные статуи наполняли в изобилии гостиные и приемные яхты. Но для внутренних покоев более подходила уютная простота английской обстановки.
Часы только что пробили полночь…
Лежа в постели, уперевшись локтем в подушку и щекой в руку, мистрис Хоклей, одетая только в перстни да в рубашку черного шелка, более прозрачного, чем кружево, слушала мисс Вэйн, громким голосом свершавшую обычное вечернее чтение.
Мисс Эльза Вэйн, корректная чтица, сидела на стуле с прямой спинкой, в обычном платье.
Таков был ежевечерний церемониал. Мистрис Хоклей не меняла его, ненавидя всякое нарушение установленного порядка жизни.
И мисс Вэйн читала в этот вечер одиннадцатую главу той книги, десятую главу которой она читала накануне.
Голосом, слегка гнусавым, как все американские голоса, но приятного тембра, девушка заканчивала, отчеканивая слова:
— «А между тем странное противоречие для тех, кто верит в время — геология показывает нам, что жизнь есть короткий эпизод между двумя вечностями смерти, и что даже в этом эпизоде сознательная жизнь длилась и будет длиться только одно мгновение. Мысль есть только молния в долгой ночи».
— Но в этой молнии заключено все, — произнесла, тоже громко и тоже значительно, мистрис Хоклей. — Да, господин Пуанкаре действительно оригинальный писатель.
Мисс Вэйн, усталая, пила традиционный лимонад «limon-squash», приготовленный заранее.
— Оригинальный… — повторила мистрис Хоклей. — Безусловный философ, но несколько поверхностный, не находите ли вы? Слишком француз, лишенный немецкой глубины…
— Да, — сказала мисс Вэйн. — У немцев для каждого предмета есть специальный язык, который приятно знать и понимать, так как он фиксирует наш разум. Пуанкаре же говорит на общедоступном языке… В этом чувствуется легкомысленная тенденция.
Мистрис Хоклей небрежно перевернулась на спину и обхватила руками колено:
— Легкомысленный, действительно. Вы правы, Эльза. К тому же этот общедоступный язык создает опасность атеизма. Не годится, чтобы люди необразованные читали такие книги, которые могут им показаться противными религии.
— А вы думаете, что на самом деле эти книги не противны религии?
— Конечно. Я так думаю. Они слишком явно парадоксальны. Они не могут поколебать никакой веры.
Руки, соединенные на колене, скользнули вниз по ноге и ухватились за нагую щиколотку. В этом положении мистрис Хоклей стала дополнять свою мысль:
— Священное Писание…
Но два удара, раздавшиеся в дверь, прервали такое начало ее монолога.
— Это Франсуа?
— Это я, Жан-Франсуа…
Фельз вошел и окинул взглядом обеих женщин: мисс Вэйн, все еще сидящую с книгой, мистрис Хоклей, лежащую на спине, схватив руками обнаженную ногу.
— Вы разговаривали на богословские темы, как я слышал?
Он произнес слово «богословские» со всем, подобающим этому слову, почетом.
— Не на богословские, а на философские… По поводу вот этой книги…
Чтобы указать пальцем на книгу, о которой шла речь, мистрис Хоклей выпустила свою ногу, и та вытянулась на кровати, очень белая, выступившая из-под черной рубашки. Фельз одно мгновение глядел на эту ногу, потом перевел глаза на еще открытую книгу.
— Черт дери! — воскликнул он. — У вас серьезное чтение!
Он наклонился и прочел вполголоса:
— «Мысль есть только молния в долгой ночи. Но в этой молнии заключено все»… Э! Да я повторю это утверждение одному знакомому китайцу, и он его одобрит… Но что же?.. Против этого ужасного Пуанкаре вы призывали на помощь Священное Писание?
Мистрис Хоклей, презрительная, провела справа налево рукой, сверкающей бриллиантами:
— Это было бы излишним. К тому же этот Пуанкаре не ужасен. Мисс Вэйн только что справедливо назвала его легкомысленным.
Фельз широко раскрыл глаза, но вовремя вспомнил сентенцию, недавно услышанную им при свете девяти фиолетовых фонарей: «Подобает выслушать женщину, но не возражать ей». И Фельз не возразил.
Мистрис Хоклей уже спрашивала его.
— Были ли вы на вокзале?
— Да. И передал ваше прощальное приветствие маркизу Иорисака.
— Итак, он уехал. А английский капитан тоже уехал?
— Да. И виконт Хирата с ними.
— Этот виконт Хирата не интересует меня, потому что он кажется мне недостаточно цивилизованным. Но скажите мне, видели ли вы маркизу?
— Нет.
— Значит, она не была на вокзале. Мне кажется, что она вовсе не влюблена в своего мужа… Не кажется ли это и вам?
— Я медленнее сужу, чем вы.
— Впрочем, я узнаю ее настоящие чувства. Когда вы намерены начать ее портрет в костюмированном виде?
— Завтра или послезавтра. Мне незачем торопиться. Но не находите ли вы, что выражение в «костюмированном виде» — несколько бестактно по отношению к маркизе Иорисака, когда дело идет о национальном костюме японской женщины?
— Почему бестактно? Раз маркиза не носит больше своего национального костюма… Вы ужасно комичны! Да, кстати. Что это была за фантазия — не вернуться на яхту к обеду? Конечно, вы совершенно свободны. Но я удивительно поздно получила вашу записку.
Фельз отвечал:
— Какая фантазия? Не знаю. Вокзал очень далеко. Когда поезд ушел, солнце садилось. Я прошел половину города. Улицы под лиловым небом, сверкали, как вымощенные аметистом. У меня не хватило мужества продолжать дорогу. Я остановился, чтобы лучше видеть. И когда погас последний отблеск, я почувствовал себя вдруг таким усталым и грустным, что я не захотел докучать вам своим присутствием.
Мистрис Хоклей, внимательная, подняла свою белокурую голову с ажурной подушки:
— О! — воскликнула она удивленно. — Вы говорите удивительно поэтично.
Она замолчала, быть может, стараясь представить себе пестрые улицы в сумеречном освещении. Потом, откинувшись снова, продолжала:
— Но потом, что вы делали потом?
— Я зашел к моему китайскому другу Чеу-Пе-и.
— Как странно, что вам доставляет удовольствие бывать у этого смешного человека… Курили ли вы сегодня опиум?
— Нет.
— Почему?
— Потому… потому, что я имел намерение вернуться сюда… пораньше…
Он глядел теперь на нее настойчивым взглядом. Она резко засмеялась:
— Мисс Вэйн, мне кажется, что в этот иллюминатор проникает слишком японский запах… А я знаю, что вы его не любите. Будьте добры, возьмите пульверизатор и побрызгайте, пожалуйста, повсюду и на постель, и на меня.
Мисс Вэйн, послушная и молчаливая, стала брызгать из золотого флакончика. Под свежей лаской духов мистрис Хоклей вытянула и напрягла все свое тело, и острия ее грудей выделились сквозь тонкий шелк.
Фельз дважды провел рукой по лбу, затем закрыл глаза. Опять раздался звонкий смех мистрис Хоклей.
— Довольно… Поставьте пульверизатор, Эльза. Теперь мне хорошо. Который час?
— Половина первого.
— Я думаю, что вы оба хотите идти спать.
Ответа не последовало. Мисс Вэйн медлительно устанавливала на полочку золотой флакон. Фельз, неподвижный, не открыл глаз.
— Да, — отрезала вдруг мистрис Хоклей, — вы оба, должно быть, устали. Покойной ночи!..