Клод Фаррер – Корсар (страница 38)

— Как далеко подвинулось вооружение?

— Все готово, и фрегат мог бы поднять якорь с первым же приливом, если бы мне заблагорассудилось. Твой помощник разворачивался как мог. А он человек с большими возможностями, — это Луи Геноле, сын кузнеца, что кует по улице Решетки. Ты его знаешь, Тома. Он тебя тоже знает, любит тебя и готов тебе повиноваться.

Старый Мало удивленно поднял голову и посмотрел на судовладельца.

— Луи Геноле? — спросил он, — маленький Луи, помощником? Не слишком ли он молод?

Но Даникан ударил ладонью по эфесу шпаги, продолжавшей лежать на дубовом столе, и шпага издала воинственный звук.

— Молод? — произнес он, — молод? Ну, конечно, кум! Слава богу, что он молод. Потому что судьба — гулящая девка, и только молодые умеют ей вовремя задрать юбку. Эх, Мало Трюбле! Не думаешь ли ты взаправду, что нужны седые бороды, чтобы ходить по волнам, и что только умудренная старость способна на воинские безумства, которые множат наше богатство? Ну, нет! Твой сын и сын Геноле — вот кто мне нужны. И, кроме нескольких старых морских волков, которым нипочем взять горошинку с нока-рея в непогоду, мне не надо людей старше этих молодцов на моем «Горностае», потому что, когда мой «Горностай», закончив кампанию, вернется в Сен-Мало, он должен быть доверху набит золотом!

Снова ударил он по эфесу своей шпаги и, посмотрев в глаза корсара, снова улыбнулся от удовольствия: глаза эти, словно заранее отражая блеск обещанной добычи, пылали рвением и алчностью.

— Итак, — продолжал кавалер, — докончим наш разговор. Фрегат в полной готовности, способен на любую работу, команда набрана, и ты будешь ею доволен. Впрочем, если тебе на борту что-нибудь окажется не по душе, то у тебя — четыре дня в распоряжении, и ты двадцать раз успеешь все перегрузить и все перевернуть. Делай по-своему, это тебя касается. Клянусь Богом, ты, вслед за ним, — хозяин на своем судне. Но смотри, чтобы в воскресенье, с утренним приливом, все были на своем месте. Тот трус, который отрекается, — мы били по рукам.

— Били, — сказал Тома.

Он размышлял. Помолчав, он спросил:

— А место назначения от меня будет зависеть?

— Нет, — молвил Даникан.

Наступило снова молчание. Кавалер вглядывался в лица внимательных собеседников и старался взглядом проникнуть в глубину обращенных на него четырех пар глаз.

— Ба, — сказал он, наконец, — другие… и, конечно, Жюльен Граве, в особенности… постарались бы напустить здесь туман побольше, чем осенью бывает на Ла-Манше… Но чего мне таиться, раз все мы пятеро здесь присутствующих только выиграем, если сумеем молчать? Нет, капитан Трюбле, место назначения будет зависеть не от тебя, так как я его уже выбрал. Но не бойся! Если я выбрал, так значит знал, что выбрать. Сын мой, я тебя не пошлю в Зейдерзе ловить селедочников, и чтобы тебя самого словили. Наш «Горностай! не станет стеречь голландских крыс у выходов из их норы. Никак нет! Эти прощелыги кичатся тем, что они «морские возчики», — сами себе придумали название. На всех океанах лавируют их корабли с таким гонором, как будто вся соленая вода им принадлежит, и губят пиратством торговлю других стран… Разве я не правду говорю? Я, например, не слышал что-то, чтобы в Вест-Индии было много голландских земель, и все-таки, презирая договоры, всюду развевается трехцветный флаг и дерзко покрывает иные грузы, которые должны бы принадлежать или нам, подданным короля Франции, или нашим друзьям, подданным королей Испании и Англии. Тома Трюбле, ты прежде всего должен прекратить это бесчинство.

— Стало быть, в Индию? — спросил Тома.

— Да, — в Вест-Индию, к Антильским островам. Вот куда я тебе приказываю держать курс, как только выйдешь из фарватера. Это я тебе приказываю, но только: раз ты бросил якорь у Тортуги, — каковая Тортуга тамошний остров, — ты выполнил мое приказание, остальное зависит от тебя. Тогда хорошенько разберись в обстоятельствах и помни только общее мое наставление: опрастывать вражеские трюмы и набивать свой собственный.

Теперь все молчали. Нахмурив брови, старый Мало старался себе представить эти почти сказочные Антилы, куда он никогда не добирался даже в самых отчаянных своих рыболовных предприятиях. Обе женщины слушали в смятении. Сестре уже чудились попугаи, обезьяны и другие неслыханные звери, населяющие Острова, которых Тома, очевидно, привезет десятками; мать своими материнскими глазами видела бури, кораблекрушения, людоедов, акул, лихую горячку. Что касается Тома, то он обдумывал про себя слова кавалера, весьма их одобряя. Тома Трюбле был человек осторожный. И Готье Даникан с минуты на минуту все больше в этом убеждался. Постучав недавно в дверь, арматор явился, собственно, за тем, чтобы связать со своей судьбой судьбу храброго молодца, чья недавняя победа наполняла восхищением и гордостью весь Сен-Мало. Но удача, как всегда, баловала Даникана: упомянутый молодец, помимо всего прочего, оказался ловким и хитрым дядей. Каждое его слово служило тому порукой, каждое молчание — тоже.

Теперь он осведомлялся, задавая вопросы короткие и определенные.

— Что, сударь, ждет меня там хорошего и дурного? Я хочу знать, чтобы лучше вам послужить, так как мне незнакомы те широты.

Готье Даникан кивком головы одобрил своего капитана.

— Конечно, ты прав, что расспрашиваешь. И мне бы многое хотелось знать, чего я не знаю, чтобы тебя научить. Не беда! Ты и сам там научишься. Самое важное вот что: в американской Индии есть, как я тебе говорил, французы, англичане, испанцы, которые имеют право там быть, и голландцы, которые этого права не имеют. Там есть много обширных земель: остров Сан-Доминго, полу-французский, полу испанский, остров Ямайка, уже лет двадцать принадлежащий англичанам, и Куба. Но я тебе назвал Тортугу. Остров этот, как меня уверяли те, кто там бывал, в смысле размеров почти что нуль; может быть, Сен-Мало показалось бы на нем теснее, чем в кольце своих стен. Впрочем, кому важны размеры отчего дома? Мы, малуанцы, хорошо знаем: город наш невелик, а слава о нем гремит повсюду. Точно так же и остров Тортуга превосходит своей известностью Ямайку, Сан-Доминго и Кубу, вместе взятые. Вот почему, сын мой, ты прежде всего бросишь якорь в этом благословенном месте — в настоящей столице Антильских островов, — чтобы собрать там справки и обучиться, как ты того желаешь, всем полезным вещам.

Тома, кивая головой, в свою очередь одобрил своего арматора.

— Я полагаю, — сказал он, — что Тортуга эта французам принадлежит?

— Да, — сказал Даникан, — король держит над островом Тортугой и побережьем Сан-Доминго губернатора.

По последним сведениям, какие я имел, должность эту занимал господин д’Ожерон, о котором отзывались с похвалой. Это было в 1666 г., когда губернатор Мартиники, мой родственник, приезжал ко двору, чтобы по требованию господина Тюренна дать отчет в своем управлении. С тех пор не знаю… Еще бы! Тортуга — остров французский, может быть, в большей степени даже, чем многие другие земли, подчиненные королю… хотя в тех местах не всегда в точности подчиняются королю…

Тома Трюбле вопросительно взглянул на Даникана.

— Не всегда в точности, нет! — повторил судовладелец. Пусть это тебя не удивляет, капитан! Тортуга, во-первых и прежде всего, владение и родина корсаров, и притом корсаров отважных среди отважных. Эти ребята имеют право на некоторое снисхождение его величества, и они им пользуются. Поступай, как они, я жаловаться не буду.

Большое и румяное лицо, на котором, как свежая кровь, выступал косой шрам, нарисованный голландской саблей, расплылось неожиданной улыбкой. И Тома Трюбле продолжал расспросы:

— Кто же они, эти корсары с Тортуги?

— Они — флибустьеры, — ответил кавалер Даникан, — флибустьеры! Запомни это имя: флибустьеры! А тех, кто его носит, ты быстро узнаешь…

Кавалер уже встал и пристегивал портупею. Надев шпагу, он проверил, хорошо ли она вынимается из ножен. Несмотря на стражу, дурные встречи не были редкостью в ночном городе. Завернувшись в плащ, Готье Даникан оставил правую руку на свободе, на всякий случай.

— За сим, — сказал он, наконец, — до свидания, дорогие хозяева, покойной всем вам ночи, и да хранит вас святой Винцент, патрон нашего города. Мало, сосед мой, мы попьем другого винца, не хуже этого, когда сын твой вернется с Островов. Госпожа Перрина и вы, моя прелесть, целую ваши руки. А тебе, друг мой, скажу: до завтра, если угодно Богу!

И вышел.

VI

Тишина и сон царили теперь в доме на Дубильной улице.

Тома и Гильемета, как подобает детям, первыми поднялись по деревянной лестнице, ведущей в их комнаты. Потом Перрина последовала за ними. И, наконец, Мало, глава семейства, потушил последнюю свечу в железном подсвечнике, тщательно проверив, все ли в порядке со стороны входа: замок, засовы и двойные запоры.

После чего все погрузилось в молчание.

Невзирая на это, немного попозже, легкий шум возобновился в спящем доме, легкий шум шагов — осторожных и тихих, таких заглушенных, что они не потревожили сон стариков. Желтый луч, падавший из ручного фонаря, осветил нижнюю комнату. Тома и Гильемета, — она в нижней юбке, он совершенно одетый, готовый шататься где угодно, — веселые и лукавые заулыбались друг другу. Не в первый раз покровительствовала сестра ночным похождениям брата. Когда ему еще не исполнилось двадцати лет, а Гильемете в то время не было пятнадцати, уже тогда Тома каждую ночь удирал, чтобы таскаться по кабакам, а также и по другим местам, о которых он не говорил Гильемете. Понятно, не в вечер такого дня, — дня, бывшего свидетелем того, как он променял на шляпу с пером и шпагу свой боцманский серебряный свисток, — не в такой вечер капитан Тома Трюбле стал бы вместе с курами укладываться спасть, не совершив сначала прогулки по городу и не пожав руку добрым приятелям и однокашникам.