Клод Фаррер – Корсар (страница 40)
— Так-то! — сказал он, поглядывая в дальний угол. — Шпага стала моей, как вы все подтвердили, по праву наследства. И как Гильом ею владел, так буду владеть ею и я, капитан, как и он…
Он привел надменный девиз, который герцогиня Анна высекла на граните своего замка:
— «И кто бы ни роптал, так будет, я так хочу!»
Послышались новые восторженные крики. Один из рьяных матросов со всей силы ударил кулаком среди стаканов.
— Ура! — завопил он. — Эту чашу — за Тома, капитана! Чей-то голос, трудно было разобрать откуда, спросил:
— Капитан? Да будто бы?
— Да, капитан! — властно сказал Тома. — «Кто бы ни роптал…»
Но никто не роптал, совсем напротив. Во всей кучке матросов с «Большой Тифены» поднялось шумное ликование.
— Правильно сделано! — кричали со всех сторон. — Командуй, капитан! Бей Голландца! Да здравствует король! Наклади в рот Рэйтеру! Тома, бери нас к себе на судно, мы твои люди.
— Черт меня побери, — воскликнул Тома, — если я не заберу вас всех, доказавших свою храбрость!
— Когда ты снимаешься с якоря? — спросил один из самых трезвых.
— Завтра, если захочу! — решительно ответил Тома.
В это время среди тех, кто пил в дальнем углу кабака, разгорелся спор:
— Да сиди ты! — советовал Один из них, тот самый, что недавно издевался над шпагой Тома Трюбле. — Сиди и подожди немного. Не видишь разве, что он пьян?
— Да, — подтвердил еще кто-то. — И смотри, пьяный он зол, как собака. Так же, как его отец, и все в их доме, когда напьются.
Но вставший не слушался товарищей.
— Как собака или как кошка, — мне все равно. Ты разве не слышал, что он намерен завтра сняться с якоря? Я сегодня же с ним поговорю, и, пьяный или трезвый, а он меня выслушает.
— Винцент, ты с ума сошел! Чего ты? Незачем искать ссоры…
— Я и не думаю ссориться. Нет, клянусь Богоматерью, не я ищу ссоры!
Продолжая стоять, он высвободился из рук, пытавшихся его удержать. И подойдя к столу, за которым сидели ребята с «Большой Тифены», он придвинулся к Тома Трюбле и положил ему руку на плечо:
— Тома! — окликнул он его глухим и немного хриплым, но четким голосом.
Тогда наступило молчание. Человек, обратившийся к Тома, говорил негромко. Тем не менее его хорошо расслышали, может быть, из-за странного его голоса. И как только он его окликнул, все пьяницы сразу прекратили крик и пение: так как для всех стало явной и неожиданной очевидностью, что не время горланить, что должно произойти что-то важное.
Тома Трюбле разом повернулся на своем табурете. Побеспокоенный таким образом в разгар пьянства и среди своих матросов, он готов был, по своей природной вспыльчивости, броситься на незваного собеседника. Он вскочил, сжал кулаки.
Но увидев подошедшего и узнав его, он сразу утих, расхохотался и снова уселся.
— Вот как! — сказал он. — Это ты, Винцент Кердонкюф? Чем ты там занят в своем углу, отчего не идешь сюда, с нами выпить?
Успокоенная толпа громко выразила одобрение. Один только Винцент Кердонкюф не вторил ей.
— Тома, — сказал он, — ты, я знаю, хороший товарищ, и я тебе благодарен. Но сейчас нам с тобой совсем не время пить, — у меня к тебе дело, и важное дело. Ты не сказал ли только что, будто завтра, может быть, снимешься с якоря и выйдешь в море?
— Да сказал.
— Так значит нам с тобой надо сегодня поговорить с глазу на глаз, и, если угодно богу, по-дружески.
Тома, как ни казался он только что горластым и крикливым, на самом деле не выпил и четверти того, что ему надо было, чтобы только немножко захмелеть.
— По-дружески? Винцент, приятель, раз это так, а я надеюсь, что это так, на кой черт прерывать наш вечер и уходить из этого места, где вино совсем недурное? Подходи лучше, садись сюда и выкладывай свою историю!
Винцент Кердонкюф отрицательно покачал головой.
— Нет, — сказал он, — это невозможно. Тома, только мы двое, ты да я, и никто больше, должны знать эту историю. И я тебе повторяю: иди со мной куда хочешь, но только один, как и я.
Тома, больше не возражая, так резко толкнул стол, что опрокинул множество стаканов, поднялся с места.
— Елки-палки! — сказал он, глядя на своих матросов, —
И, как и следовало, никто не возражал, а некоторые довольно громко заворчали. Один даже крикнул:
— Накласть в рот Рэйтеру и всем, кто нам мешает, и здесь, и всюду.
— Ну, ну, тихо! — приказал Тома довольно вяло.
Чуточку язвительно, Винцент Кердонкюф выразил восхищение.
— Приятель Тома, тебя здорово любят…
Готовый, наконец, перешагнуть через стол, чтобы последовать за «своим приятелем — Винцентом», Тома Трюбле не забыл опоясаться шпагой — шпагой покойного Гильома Морвана, капитана, — и опять-таки точно таким же манером, как это сделал кавалер Готье Даникан в доме старого Мало…
VIII
Тома Трюбле, шедший впереди, выйдя из дверей кабака, тотчас же остановился и повернулся к следовавшему за ним Винценту Кердонкюфу:
— Ну? — спросил он, готовый начать беседу.
Но Винцент Кердонкюф не так торопился и протянул руку, показывая на дальний конец улицы.
— Пойдем дальше, — сказал он. — Здесь слишком много народа у дверей и слишком много ушей, которые могут нас услышать…
И, действительно, Большая улица была веселой улицей. Здесь укрывалась вся ночная жизнь Сен-Мало, здесь, когда погасят огни, встречались и сходились для потехи, безобразий, пьянства и потасовок скверные банды добрых приятелей, наводящие ужас на мирных граждан и доставляющие немало забот городской страже. Широкая и почти прямая улица эта была хороша на вид и ничуть не походила на те опасные закоулки, которые встречаются в других городах и правильно именуются «Горячими переулками». Но не всяк монах, на ком клобук. И Большая улица Сен-Мало, хоть и казалась с виду честной и порядочной, однако, насчитывала от городской стены до ограды Орденского Капитула десятка два дверей, всегда настежь открытых для этих добрых приятелей, постоянно готовых опорожнить бутылку, связаться с девками, зайти в игорный притон и, в конце концов, перерезать друг другу горло.
— Пойдем подальше, — предложил Винцент Кердонкюф.
— Пойдем подальше, — сказал Тома Трюбле.
Они прошли всю Большую улицу до ограды Капитула, затем, повернув направо, прошли улицей Ленного Креста, затем улицей Святого Жана, до самой стены Трех Кладбищ. Винцент хотел пройти дальше, по направлению к северной стене. Но Тома решил, что ходьбы достаточно.
— Какого черта! — сказал он. — На мой взгляд, тут уж нет ни злонамеренных глаз, ни злонамеренных ушей.
Действительно, место было совсем пустынное. К тому же здесь кончался обитаемый город: поверх низких домов коротенькой улицы Красной Шапки Кердонкюф и Трюбле могли видеть зубцы башни «Кикан-Груань» и слышать грохот морских волн.
— Говори же, если хочешь говорить! — воскликнул Тома, уже насмешливо, — или ты предпочитаешь перелезать через эту стену, чтобы беседовать подальше от всякой живой души?
Он указывал на кладбищенскую стену, которая была значительно ниже стены Капитула.
— Нет! — сурово ответил Винцент Кердонкюф. — Если ты желаешь меня выслушать, нам будет здесь хорошо.
— Говори, — повторил Тома Трюбле.
Они стояли посреди мостовой, лицом к лицу. Кругом в тени черных домов, тесно прижавшихся друг к другу, было совсем темно. Но кладбища были похожи на три сада, и луна, хоть и стояла низко, струила свои лучи между тисами и ивами. От низкой стены не падало тени, так что улица тоже была освещена. Тома и Винцент, пройдя совсем темными улицами, теперь ясно, как днем, различали друг друга.
И тогда Винцент Кердонкюф заговорил.
— Тома, — сказал он без всякого предисловия. — Тома!.. Сестра моя Анна-Мария… что ты с ней сделал… как хочешь с ней поступить?
Голос его, хотя и хриплый и почти дрожащий от волнения, прозвучал все же со странной силой. Тома, захваченный врасплох, растерялся, отступил на шаг.
— Твоя сестра? — спросил он, как будто не понимая. — Твоя сестра? А что? И что общего между мной и ею?
Но Кердонкюф резко придвинулся к Трюбле и схватил его за руки крепкой хваткой.
— Молчи, Бога ради! — закричал он со стремительной и буйной силой. — Молчи, если не хочешь врать! Я все знаю: сука мне все сказала… А! В тот день я не пожалел ее шкуры! Я и сейчас не понимаю, почему я ее не убил… Впрочем, все равно: теперь дело тебя касается, а не ее. Тома, ты ее взял и взял невинной. Так отвечай же: как ты теперь намерен с ней поступить?
Он не выпустил рук Тома из своих. Тома, впрочем, и не старался высвободиться.
— Почем я знаю? — сказал он в замешательстве и с досадой. — Почем я знаю, в самом деле? Винцент, выслушай меня теперь ты и не сердись, потому что в этом деле нам с тобой гнев не поможет. Твоя сестра с тобой говорила? Тогда мне нет нужды молчать. Ну да, я ее взял. Но не силой. Бог ты мой, совсем нет, клянусь тебе, что, напротив, она была очень податлива. Ты лучше спроси ее, кто из нас за кем первый гонялся. Вот, стало быть, во-первых… Кроме того, я про это дело не болтал. Ни один сосед ничего не знал. Так в чем же беда? Винцент, приятель, подумай о том, что Анна-Мария не единственная, у которой я отнял невинность. Но все они молчали и умно поступали: ни одна не пострадала, и все, кто только хотел, хорошо пристроились. Что тебе еще надо? Твоя сестра сделана из того же теста, что и другие. Оставь ее в покое и не изводись из-за этого, это ее касается, а тебя не касается ничуть.