Климент Ворошилов – Рассказы о жизни. Книга первая (страница 9)

В один из теплых весенних дней к нам из хутора Воронов приехал гость — мой двоюродный брат Потап Ворошилов, сын Спиридона Андреевича Ворошилова — родного брата моего отца. Это был уже семейный человек, лет примерно тридцати, но жил он вместе с двумя другими братьями одной семьей — под отцовской крышей. У него было двое детей: девочка лет десяти и мальчик моих лет.

Потап Спиридонович сказал моей матери, что он попал в Смоляниново проездом и что очень рад видеть всю нашу семью в добром здравии.

— Клим-то все еще не работает? — как бы мимоходом спросил он.

— Он ведь в больнице лежал — избили его колчеданщики, — ответила мать. — Сейчас отошел, скоро и к делу какому-никакому опять пристроится.

— Слыхал, слыхал, — перебивая мать, сказал Потап Спиридонович. — Может, Клим к нам съездит погостить? Как, Клим, — обратился он ко мне, — поедешь?

Мне понравилось это предложение, но сразу подумалось и о том, что без моей поддержки дома будет труднее.

— Я-то поехал бы, — ответил я, — да ведь и отцу с матерью помогать надо. Каждая копейка в доме на счету.

Но маме, видно, хотелось, чтобы я поехал с дядей. Она стала уговаривать меня, что они обойдутся и что в деревне, у дяди, мне будет хорошо.

— Может быть, и привыкнешь к крестьянскому труду, — добавила она. Я вспомнил Боровское и разговор, который вел с матушкой Семен Васильевич. И уступил настояниям мамы.

Попрощавшись со всеми, мы с Потапом Спиридоновичем поехали на хутор Воронов. «Вот погощу там немного, — думал я в дороге, — вернусь домой и уж по-настоящему возьмусь за дело — пусть матери и отцу будет хоть чуточку полегче. Разве не видно, как надрываются они из последних сил».

Но гостевание мое затянулось на многие месяцы. Оказывается, моему дяде Спиридону Андреевичу и его сыновьям попросту нужен был даровой работник.

Пребывание на хуторе Воронов стало для меня еще одним уроком жизни. Здесь я побывал в шкуре батрака, хотя и жил у родственников.

ГОСТЬ-БАТРАК

Поездка на хутор Воронов, обычная и ничем не примечательная, все же осталась в памяти. Потап Спиридонович прибыл к нам верхом на лошади, и нам пришлось ехать с ним вдвоем в одном седле — он впереди, а я сзади… Лошаденка уныло плелась по весенней грязной дороге. На спусках она иногда позволяла себе легкую рысцу, и тогда из-под ее ног выплескивались тяжелые брызги грязи, долетавшие и до нас. Потап Спиридонович при этом морщился и прятал лицо в воротник.

— Ишь разнеслась, — добродушно ворчал он, натягивая узду.

Мне хотелось поскорее попасть на хутор, но вовсе не потому, что меня кто-то там ждал. Просто одолевало нетерпение увидеть своими глазами место рождения моего отца, где я ни разу еще не был. Наконец мы издали увидели серые, приземистые хуторские дома, и Потап Спиридонович повеселевшим голосом обратился ко мне:

— Ну, вот и наш Воронов.

В доме Спиридона Андреевича нас встретили хорошо, угостили сытным обедом. Но мне показалось странным, что дядя даже не спросил, как живет наша семья и как чувствует себя его родной брат — мой отец Ефрем Андреевич. «Наверное, у сына потом расспросит», — подумал я и тут же увлекся каким-то разговором с другими родственниками.

Спиридон Андреевич был человеком более чем зажиточным. По тем временам он имел немалое хозяйство — три пары быков, несколько лошадей, коров, овец, довольно большой участок собственной земли. Кроме того, он арендовал значительные участки плодородной помещичьей земли на правом берегу Северного Донца, в Бахмутском уезде Екатеринославской губернии.

Чтобы не распылять хозяйство, дядя и его трое взрослых женатых сыновей жили вместе, и вся эта большая семья упорно трудилась как на поле, так и во всем своем хозяйстве. Вставали чуть свет и сразу же брались за дело: кто доил коров, кто гнал скот на выпас, кто выезжал в поле. В избе оставались лишь хозяйка — тетя да малые дети, но и у них было полно хлопот, и особенно у хозяйки: надо было варить пищу, стирать белье и выполнять все другие обязанности по дому.

Дядя и его жена следили за тем, чтобы никто не слонялся без дела.

Меня, «гостя», тоже быстро приспособили к труду. Как бы мимоходом тетя однажды сказала:

— Ты бы, Климушка, отнес поесть чего-нибудь нашему Ванюше да и подсобил ему за быками присмотреть — они там, на пастбище, вместе с коровами пасутся.

Ванюша был младшим сыном дяди, и у него уже была своя семья — жена и ребенок. На людях его для солидности называли Иваном Спиридоновичем. Он обрадовался моему приходу, обошелся со мной весьма приветливо, но очень скоро все свои обязанности по уходу за скотом переложил на меня. Затем он и вовсе перестал заглядывать на пастбище.

И вот я снова с раннего утра до позднего вечера в степи, слежу за коровами и быками, как и в совсем недавние годы в имении Алчевского. Разница, пожалуй, была лишь в том, что прежде мне хоть немного платили за труд, а здесь приходилось работать совсем бесплатно; там были чужие люди, а здесь — родня. Но мне от этого не было легче.

Через два-три месяца я был у дяди уже вполне заправским работником, настоящим батраком. Меня посылали пасти скот, водить в ночное лошадей, ездить на мельницу.

Спиридон Андреевич распоряжался мною как хотел и нередко похвалялся перед другими членами семьи:

— Климка-то старательный!

Я действительно никогда его не подводил. И вовсе не потому, что он был дядей, близким родственником. Просто я с детских лет был приучен отцом и матерью да и всей обстановкой, в которой мне приходилось жить, к честному, добросовестному труду. Сказались в этом и особые материнские наставления. Она постоянно внушала нам, детям, «добродетельные чувства, приучала быть честными, трудолюбивыми. В общем, так или иначе, но работал я, что называется, на совесть, и дядя был в полном удовлетворении.

Не было оснований быть недовольными мной и другим членам дядиной семьи — его сыновьям, их женам, младшему потомству. Я их не обременял никакими просьбами, заботами и старался безропотно приноровиться к их быту и образу жизни. С некоторыми из них у меня установились хорошие отношения, а с сыном Потапа Спиридоновича, моим ровесником, мы подружились. Хорошо относилась ко мне жена среднего сына Спиридона Андреевича, которой, как и мне, нелегко жилось в этом доме, — муж ее был в армии, и ее нередко донимали всякими попреками, хотя она работала не хуже других.

«Такая же батрачка, как и я, грешный», — думалось мне, когда я был свидетелем подобных сцен.

Была у меня тогда одна радость: мои еще не изношенные сапожки на высоком каблучке — первое мое приобретение на личный заработок. В свободную, редко выпадавшую минуту я надевал их. Затем снова аккуратно завертывал в тряпку и прятал в укромное место. На пастбище я был по-прежнему босиком или в каких-либо опорках.

На хуторе жили еще два брата моего отца, в том числе и тот, за кого отец отбывал долгую солдатчину. Но ни один из них ни разу не позвал меня к себе, не расспросил о нашей семье. Меня это обижало, но гордость не позволяла унижаться, и я не напрашивался к ним в гости. «Как только им не стыдно, — думалось мне по-детски, — ведь мой отец служил в армии за них и с турками воевал, а они даже забыли об этом».

В семействе дяди я попробовал силы почти во всех видах крестьянского труда. Весной вместе с Потапом Спиридоновичем мы пахали поле. Было весело идти за плугом в свежей борозде и ощущать босыми ногами теплую, парную землю. Когда земля была подготовлена, приезжал сам дядя, и начинался сев. С висевшим на перевязи лукошком он медленно шел по полю, разбрасывая золотое зерно. После этого землю боронили и ждали, что покажет будущее. Было особенно радостно смотреть на дружные всходы. Молодые зеленя, как ковры, покрывали пашни, и сердце от этого билось почему-то торжественно, радостно.

Никакой техники в крестьянском хозяйстве тогда не было, и все работы, как и этот сев, проводили вручную. Не было тогда и таких сравнительно простых сельскохозяйственных машин, как сенокосилки. Поэтому к сенокосу готовились заранее: отбивали косы, запасали точильные бруски, вилы, грабли и другой немудреный инвентарь. Выходили на сенокос всей семьей, особенно во время гребли и стогометания.

Дядя и на сенокосе держал особо строгий порядок. Вставали задолго до солнца: по росе было легче косить и не так тупились косы. Во время жары отдыхали, расположившись кто где может: в шалаше, под телегой или под соседними кустами.

Дядя и его сыновья любили подзадоривать меня. Подхваливали — и я старался работать еще лучше: косой размахнуть пошире, груз взять потяжелее. Иногда еле держался на ногах, глаза лезли на лоб, но не хотелось показаться слабым или уставшим. Это молодечество вызывало возгласы одобрения, улыбки, иногда смех, если не удавалось удержать на руках тяжелую ношу. Всем было весело. Одна лишь невестка, у которой муж был в солдатах (к сожалению, я забыл ее имя), смотрела на все это с укором, а иногда наедине грустно говорила мне:

— Надорвешься ты, Климушка, ненароком. Перестань выставляться — загубят они тебя. Совести у них мало, а может, и совсем нет.

Меня с детства приучали быть честным, не врать и не обманывать, не брать чужое. Поэтому мне трудно было воспринять, как это можно жить без совести, творить обман. Но скоро я воочию увидел, как это делается.