Климент Ворошилов – Рассказы о жизни. Книга первая (страница 8)
— Ну, Климушка, пойдем сапоги выбирать. Будешь сам покупать, на свои кровные.
Мы пошли в магазин всей семьей, и я не чуял под собой ног. Там было много всякого товара и разных сапог. Но мне понравились очень ладные, маленькие шевровые сапожки на высоком каблучке. Вряд ли они годились для каждого дня, но Иван и Катя не стали возражать. Так я стал обладателем первой собственной вещи — царственных сапожек, которые принесли мне еще одно горе, но об этом я расскажу позднее.
В тот же раз купили мне и другие вещи — рубаху, штаны, полотенце. Все это радовало, и я чувствовал себя вполне рабочим человеком. Однако тягостные и удручающие воспоминания о моем тяжелом избиении не проходили, напоминали о нем и постоянные головные боли. Поэтому я был очень рад, когда за мной приехала мама и сказала, что на этот раз уже навсегда заберет меня домой.
Это было, кажется, в начале 1891 года, и обратный путь в имение Алчевского в ту студеную зиму запомнился мне на всю жизнь. Только случай спас тогда меня и мою мать от гибели в завьюженной степи.
ДОРОЖНЫЕ ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ
От рудника Голубовского до села Смоляниново, куда нам предстояло добираться пешком, было километров тридцать. Идти надо было по заснеженной дороге, через несколько деревень. Мама хорошо знала дорогу, и, кроме того, на пути лежало село Боровское, где мама родилась и провела свои девичьи годы. Там можно было передохнуть у родных.
Зима стояла в тот год холодная, морозная и ветреная, метели и бураны продолжались почти непрерывно. Мама торопилась и не хотела задерживаться на руднике: дома ее ждали отец и маленькая Нюра, да и меня ей хотелось увезти отсюда как можно скорее, чтобы я навсегда забыл о драчунах.
Наши сборы были недолгими. Утро выдалось, на счастье, спокойное, и даже временами появлялось солнце. Моя одежонка была совсем ветхая, и к тому же, как на грех, порвались в паху штаны. О нижнем белье мы тогда понятия не имели.
Сначала все шло благополучно. Дорога была хорошо накатанной, и только местами ее переметали снежные заносы. Потом подул пронизывающий ветер, помела поземка и пошел густой снег. Мы продолжали идти. Мама подбадривала меня:
— Держись за меня, сынок, скоро снег перестанет, снова появится солнышко, все будет хорошо. Дойдем до деревни и там заночуем.
Но снег валил все гуще, а ветер становился все свирепее. Скоро метель закрутила вовсю и превратилась в воющую снежную бурю. Дорогу занесло. Мама взяла меня за руку и изо всех сил тянула за собой. Но я очень устал и наконец совсем ослабел и сказал, что дальше идти не могу. Меня сковала вялость, страшно хотелось спать, и я опустился в изнеможении прямо на снег.
Мама решила дать мне немного отдохнуть. Присела возле меня и прикрыла полой своего пальто. Я приник к материнским коленям и, немного согревшись, заснул. Сколько времени продолжался этот сон, трудно сказать, но вдруг я услышал мужской голос и, открыв глаза, увидел прямо над собой лошадиную морду. Оказалось, что это проезжий крестьянин, также застигнутый бураном, буквально наткнулся на нас. Осадив запряженную в сани лошадь, он воскликнул:
— О господи, та ще ж це таке?
Мы поднялись, и мама начала просить этого человека, чтобы он не дал нам замерзнуть в степи. Но мужик-украинец, стоявший возле нас, и сам был в тяжелом положении. Почесав затылок, он пожаловался:
— Що ж нам робыть? Коняка моя чуть тягне сани. Мороз та витер и у меня душу вытряс.
Но бросить нас ему не позволила совесть, да и мать слезно молила его о помощи. Она все время показывала на меня, скорченного, обессилевшего, еле стоящего на ногах.
— Совсем пропадет, замерзнет, — говорила она крестьянину.
Мужик, сокрушенно вздохнув, согласился:
— Ну, бог з вами, сидайте обое. Як-нибудь доберемось куда-нибудь.
Мы сели в сани-розвальни, и подвода тронулась. Меня укрыли какой-то дерюгой. Мама стала рассказывать нашему спасителю, кто мы и куда добираемся. На заносах сани подбрасывало, как лодку на волнах. Меня укачало, я забылся и задремал.
К вечеру мы увидели огни какого-то села. Крестьянин знал это село и назвал его. Ему надо было ехать дальше, в другую сторону, и он сказал маме:
— Отсюда до Боровского рукой подать. Переночуйте здесь у добрых людей, а утром, может, и погода улучшится.
Мать поблагодарила хорошего человека, и мы отправились искать ночлег. Село это было зажиточным, но добрых людей нам долго не удавалось найти. Сколько ни просила мама под окнами деревенских хат, всюду нас встречали окриком, грубыми отказами.
— Много вас таких шатается. Идите дальше!
Только в самой крайней, бедной хатенке нам улыбнулось счастье. Мать постучала в едва светящееся оконце и попросила разрешения переночевать. В ответ послышалось долгожданное:
— Войдите, бог с вами!
Мы вошли, и на нас пахнуло людским теплом и неимоверной бедностью. Но плохо одетые люди проявили к нам столько сердечной доброты, что мы сразу же почувствовали себя как дома. Хозяйка стала расспрашивать, кто мы и куда идем. Узнав о том, что мы держим путь в Боровское, она воскликнула:
— Так у меня же там хорошая приятельница — Елизавета Васильевна Агафонова. Не знаете такой?
Мама с радостным удивлением сообщила, что это ее родная сестра. Оказалось, что через Елизавету Васильевну хозяйка знает многое и о моей матери. После этого между женщинами завязалась задушевная беседа.
Но меня, изрядно продрогшего на морозе и едва не сгинувшего совсем, не покидала мысль о порванных штанах. Улучив удобную минуту, я шепнул матушке, что не могу раздеться; меня посадили на печку и оттуда я отдал в починку штаны.
Намаявшись за день, я, как говорят украинцы, «улаштувався» в уголке на печке и тут же крепко заснул. Проснулся утром бодрым и повеселевшим.
Только волнистые сугробы напоминали о вчерашнем буране. Добрая хозяйка покормила нас чем могла, и мы, благодарные ей, отправились дальше. Пройдя восемь километров, мы оказались в селе Боровское. Оно расположено как раз в черте того русского островка на украинской земле, о котором я уже упоминал. Село было волостным центром. Зажиточные крестьяне-боровчане не хотели мучиться на своих песчаных пашнях, предоставляя это беднякам. Сами же они арендовали плодородные пашни за Северным Донцом, на его правом берегу, где широко раскинулись тучные помещичьи черноземы.
В Боровском мы остановились у Елизаветы Васильевны. До этого мне дважды пришлось бывать в этом гостеприимном доме, на самом краю села, у довольно большого озера. Здесь я вновь встретился со своими приятелями Домной и Власом, детьми тети. Они были старше меня и называли меня братиком. Вместе с ними я тогда, в летнюю пору, часто бывал на берегу Северного Донца и подолгу любовался его плавным течением, живописным прибрежным лесом, чудесной природой. Там я слушал песни боровчан — незабываемые русские мелодии, запавшие мне в душу и навсегда сохранившиеся в моем сердце и памяти.
В этом селе жили и другие наши родственники по материнской линии. Мама наведала всех их, а к своему брату Семену Васильевичу пошла вместе со мной. И тут я увидел вопиющую бедность. Семья у дяди была большая, питались очень плохо, одежды и обуви не хватало, и детворе приходилось по очереди бывать на улице. О том, чтобы учить ребят грамоте, Семен Васильевич не смел и мечтать, да ему, безграмотному человеку, это и в голову не приходило. Но у мамы была давняя мечта — научить меня читать псалтырь, сделать «грамотеем». Об этом она и сказала своему брату.
— А зачем тебе да и Климу все это? — ответил Семен Васильевич. — Книжки читать — занятие господское.
— Нет, — возразила мама, — испокон веку говорят: «Ученье — свет, а неученье — тьма».
— А нам все едино тьма — что грамотным, что безграмотным, — настаивал на своем дядя Семен. Он был старше мамы и, видимо, осуждал не только ее мечты о моем обучении грамоте, но и весь образ жизни нашей семьи. — Вы вот оторвались от земли, все маетесь с места на место, а что толку? — спросил он.
— Так ведь птица и та ищет, где лучше, — ответила мать.
Семен Васильевич посмотрел на мать грустным взглядом и стал убеждать ее в преимуществе крестьянской жизни перед жизнью рабочих.
— Ты подумай только, — говорил он, — семья у нас не меньше, а поболе, чем у вас, а вот с голоду не умираем, хотя и живем бедно. Не легко это — крестьянствовать на песках. Но если потрудиться как следует да унавозить землю, то и сыт будешь всю зиму: своя капуста, картошка, огурцы. Чего еще надо? А вы пошли легкой жизни искать!
— Какая же это легкая жизнь — с утра до вечера спину гнуть на рудниках или в имении, — возразила матушка. — Каждый живет как может.
— Жить-то живем, да и подохнуть недолго, — сказал дядя. — Сама ведь рассказывала, как в степи чуть-чуть не замерзли. Ты бы хоть о Климе подумала — пристроила бы его к крестьянскому делу. А то заморозишь парня где-нибудь или он сам в каких-нибудь обвалах погибнет.
Мать не стала с ним спорить, но, как видно, запомнила этот разговор. В этом я убедился вскоре после нашего возвращения домой.
В Смолянинове мне выпала небольшая передышка. Не знаю почему, то ли работы не было, то ли родители хотели, чтобы я окреп немного после больницы, но я до самой весны ничем особенным не занимался, если не считать обычных домашних дел. Это помогло мне набраться сил, и хотя все еще ощущались сильные головные боли, я уже стал сам подыскивать себе какой-нибудь заработок, чтобы не быть обузой в семье.