Климент Ворошилов – Рассказы о жизни. Книга первая (страница 42)

Занимаясь текущими делами, мы все более убеждались, что заводская администрация пытается уклониться от выполнения требований рабочих, принятых ею в результате февральской забастовки. Ссылаясь на то, что владельцы паровозостроительного завода подписали в Петербурге конвенцию, запрещавшую сокращение рабочего дня, оплату за время забастовок и допуск рабочих к установлению расценок и к выработке правил внутреннего распорядка, дирекция завода Гартмана тормозила выполнение своих обязательств.

Не выполнен был также пункт февральского соглашения об увольнении с завода шпиков, следивших за передовыми рабочими и доносивших администрации и полиции обо всем, что делалось в цехах. Мы неоднократно напоминали об этом, но директор завода, видимо надеясь на усиленные наряды полиции и расположившиеся в городе войска, продолжал нарушать принятые на себя заводской администрацией обязательства. Тогда мы собрали совместное заседание заводской партийной организации и депутатского собрания и официально потребовали от дирекции завода твердо выполнить все пункты рабочих требований. Директор отказался обсуждать с нами этот вопрос, и тогда Луганский комитет призвал рабочих-гартмановцев к новой забастовке.

Она началась 8 июля 1905 года. Началась дружно, с большим подъемом. Но мы не учли опасности полицейского вмешательства и не использовали в должной мере силу своей боевой дружины. Это нам дорого обошлось.

В разгар собрания, на котором должны были быть обсуждены и предъявлены администрации наши новые требования, на заводском дворе появились вооруженные полицейские. Чувствовалось, что они заранее продумали свои действия, так как мы оказались почти окруженными. Не успели мы даже объявить об открытии митинга, как полицейские открыли стрельбу и стали наседать на рабочих тесня их к реке. Это породило панику. Собрание было сорвано. Надо было обеспечить организованное отступление, но и этого нам сделать не удалось.

Натиск и стрельба полиции были так неожиданны, что рабочие, в том числе старики и женщины, не будучи искушенными в схватках с вооруженными держимордами, бросились врассыпную. Главная масса участников собрания ринулась туда, где еще оставался проход из окружения полицейских, — к реке Лугань, окаймляющей территорию завода, и пустилась вплавь на другой берег. Будучи одним из организаторов забастовки, я, естественно, отходил в числе последних и, насколько позволяла обстановка, старался руководить действиями наших комитетчиков, пытаясь навести хоть какой-нибудь порядок.

Но паника нарастала. Всюду раздавались выстрелы, крики. Мы старались разбить толпу на «ручейки», чтобы легче было отступать мелкими группами. Это ускорило переправу основных участников собрания через Лугань, но сами мы не успели скрыться. Увидев, что полиция настигает нас, мы остались на месте. Разъяренные полицейские, стрелявшие на ходу больше для страха, окружили нашу группу. В руках некоторых из них были шашки, револьверы со взведенными курками. Они потребовали следовать за ними, и мы повиновались.

В это время подскочила еще одна свора царских сатрапов. Сильным ударом меня сбили с ног, кто-то из наших упал рядом. Началась дикая расправа. Били, что называется, смертным боем, и вскоре я потерял сознание. Очнулся лишь в полицейском участке, который находился здесь же, на территории завода. Спустя некоторое время сюда привели еще одну жертву полицейской расправы — рабочего-большевика Самарина. Он весь был в синяках и кровоподтеках.

Я попытался выяснить у Самарина, как обстоят дела с другими, но он, как и я, был схвачен во время паники и ничего толком не знал. Связаться ни с кем было нельзя. Время от времени полицейские забегали в каморку, где мы находились, и потчевали нас зуботычинами и пинками. Не ограничиваясь этим, они били нас рукоятками револьверов, кулаками и всем, что попадалось им под руку.

Однако по всему тому, что мы видели, по нервной суете полицейских и по их неспокойным, бегающим взглядам мы ясно чувствовали, что наши мучители не уверены в своих действиях, полны тревоги за свою собственную судьбу. Видимо, они боялись внезапного нападения со стороны рабочих. Этого нападения, признаться, ожидали и мы: ведь в этом было наше спасение, хотя мы и понимали, что в случае опасности полицейские прежде всего постараются рассчитаться с нами. В этом не могло быть сомнения, так как мы собственными ушами слышали приказание пристава, хотя оно и передавалось полушепотом за дверью:

— В случае чего этих мерзавцев прикончить.

В этих условиях мы, естественно, не могли и думать об отдыхе и сне. Внимательно следя за всем, что происходило за стенами нашей камеры, мы около полуночи услышали новую команду:

— Подать веревки. Да быстрее, не мешкайте.

По телу пробежала холодная дрожь. Мелькнула мысль: будут вешать. Одновременно где-то внутри теплилась надежда, что полицейские не посмеют пойти на этот шаг: ведь если об этом узнают тысячи рабочих Луганска, они разнесут не только полицейский участок, но и весь завод. Но… могло быть всякое. И когда в нашу камеру вошла большая группа городовых с веревками в палец толщиной, я понял, что дела плохи. Взглянув на своего товарища, увидел, что и он переживает то же самое, — его обезображенное побоями лицо залила страшная бледность.

Нам приказали встать. Избитые, измученные, мы не могли подняться и продолжали лежать — один на полу, другой на лавке. Тогда нас силой подняли и, подталкивая, начали связывать. Мы еле держались на ногах, а в это время полицейские опутывали нас веревками: вначале крепко привязали мою правую руку к левой руке Самарина, а затем опоясали нас вместе несколькими витками. Держась за концы веревок, как за вожжи, полицейские вывели нас из участка.

Во дворе нас встретила большая толпа полицейских и конных казаков. Давая им наказ, пристав прокаркал:

— Господа! Вы ведете злейших преступников царя и отечества. Имейте в виду: на вас может быть совершено нападение их сообщников. Будьте бдительны и при малейшем вмешательстве толпы прежде всего покончите с ними. Вы меня поняли? — уточнил пристав.

— Так точно, поняли, ваше высокоблагородие!

Подталкиваемые кулаками и револьверами, мы двинулись вперед. Вели нас по самым темным улицам и переулкам, прилегающим к территории завода. Было тревожно и горько: чтобы убить нас, полицейским достаточно подстроить любую провокацию. Кто их после будет спрашивать, нападала или не нападала на них толпа, пытались мы убежать или нет.

В глухом переулке нас остановили у одного из домов, окна которого ярко светились. Дом был окружен полицейскими, и здесь мы простояли на одном месте около часа, томясь неведомым ожиданием. Все тело ныло от побоев, ноги гудели от усталости, глаза, заплывшие от синяков, почти ничего не видели. Хотелось присесть, но едва кто-либо из нас заикался об этом, в ответ раздавалась площадная брань и сыпался град тумаков.

Силы наши иссякли, и не знаю, чем бы кончилось дело, если бы в это время из дома не вывалилась на улицу новая толпа полицейских. Они кого-то толкали впереди себя, и мы не сразу узнали в этом человеке нашего товарища — большевика Вольфа. Его поставили рядом с нами, но не связали и не били, может быть, потому, что он и без того был едва жив. Мы двинулись дальше, потом снова где-то стояли и кого-то принимали в свою арестантскую компанию.

Так продолжалось всю ночь. Видимо, полиция основательно подготовилась к этой облаве, в ее лапы попала большая группа активных подпольщиков, членов нашей партии.

В полицейское управление нас привели уже на рассвете. Уставшие и измученные, мы буквально валились с ног. Здесь нас не били и даже не допрашивали: осуществив обычные формальности, записав фамилии и кое-какие данные о каждом из арестованных, полицейские направили всех нас в тюрьму.

Меня выделили из группы арестованных и повели в тюремный карцер. Здесь началось новое избиение. Сколько времени оно продолжалось, не могу сказать. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, было уже за полдень. Вскоре в карцер зашел один из надзирателей тюрьмы и спросил у меня, хочу ли я пить. Я в полубессознательном состоянии что-то пробормотал, и он тут же принес мне кружку с водой, не сказав более ни слова. Через некоторое время пришел другой надзиратель и сообщил, что меня переведут в другое место.

После этого я оказался в одиночной камере. Здесь было какое-то убогое ведерко с водой, грязное полотенце. Затем мне принесли миску горячей баланды, и впервые за этот день я поел. Но силы во мне едва теплились, и лишь дней через пять-шесть я почувствовал себя лучше. К этому времени ко мне в камеру стали подселять кое-кого из наших товарищей (так переполнена была тюрьма), и с некоторыми из них я находился здесь до освобождения.

Наш арест ослабил руководящее ядро городской партийной организации, но Луганский комитет партии продолжал активно действовать. Нам сообщили, что в городе и селах царит брожение, назревает недовольство бесчинствами полиции, царских властей. Мы узнали также, что в Петербурге, Варшаве, Харькове и других промышленных центрах рабочие бастуют, а кое-где дело дошло до вооруженных схваток забастовщиков с полицией и войсками. В деревнях крестьяне жгли помещичьи усадьбы. В народе все яснее и громче звучали большевистские призывы: «Долой гнет и насилие помещиков и капиталистов! Долой самодержавие!»