Клим Ветров – Пионер. Том III (страница 5)
Когда колонна остановилась, из обоих «ПАЗов» вывалились носильщики. Гробы поставили на табуретки у края ям, а народ столпился вокруг. Бабки-плакальщицы завыли с новой силой, и оркестр — теперь почти не фальшивя — заиграл что-то похожее на «День Победы».
Быстро покинув машины, парни разбежались, осматриваясь. Оружие хоть и прятали под куртками, но выглядело это неестественно. Вспомнился эпизод из культового сериала начала двухтысячных, где Вася Рогов на стрелке бутылку самогона под курткой прячет. Очень похоже, даже одежда у парней примерно такая же. Обычно они в камуфляже ходят, ну или в чём-то вроде кожанок, джинсы, а тут оделись все «по домашнему», чтобы внимания лишнего не привлекать. Но так или иначе, задачу свою выполняют, смотрят за территорией.
А время тянулось медленно. Медленно и холодно. Первыми пошли прощаться родственники, и под это дело бабки-плакальщицы завыли еще громче, периодически перекрывая своим воем оркестр. Обстановка царила самая унылая, как и положено на кладбище. Чужих, в смысле вызывающих подозрение, я, как ни смотрел, не увидел. Обычные люди: старики, среднего возраста, молодежь, дети. Молчат в основном, мороз хоть и ослаб к обеду, но зато задувает так, что приходится отворачиваться, пряча лицо.
— Привет, Димон, — кто-то тронул меня за плечо. Обернулся — Виталик. Его лицо обветрилось, а в глазах стояла та же наивная решимость, что и в школе, когда он брал на себя вину за разбитое окно. Видимо здесь тоже решался, боясь подойти.
— Здорово, — кивнул я, снимая перчатку. Рукопожатие его было крепким, ладонь — шершавой от работы.
— Друзья твои? — он кивнул на гробы.
— Угу. Были. Оба. — сказал я, хотя на самом деле со Стасом даже почти не разговаривал. Так, здоровался, да по делу спрашивал что-то.
— Жалко. Молодые… — Виталик повернулся к ветру. — Говорят, убили их?
— Авария. Камазист пьяный.
— А мне сказали… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу, — что на разборках застрелили.
Я промолчал, наблюдая, как мать Стаса причитает над гробом.
— Слушай, можно спросить? — Виталик внезапно сжал мой рукав, будто боясь, что я уйду. — Возьми меня к себе. В бригаду!
— Не надо тебе этого Виталь, ничего хорошего там нет. — почти не удивился я его просьбе. — Со стороны кажется круто, при деньгах, на тачках, а реальность вон она, в лакированных гробах лежит.
— Деньги нужны! — выпалил он, и глаза его вспыхнули. — А я… я готов. Я надёжный и честный, ты знаешь!
Насчёт надёжности, вопрос спорный, в детстве за ним не замечалось, а вот с честностью да, прямо-таки зашкаливала. Ещё в школе, сделает не то что-нибудь, накосячит, никогда отказываться не станет, всегда прямо скажет, не боясь ответственности.
— Знаю. — Я взглянул на его стоптанные сапоги и перепачканную краской куртку.
— Но не надо тебе этого, — повторил, отворачиваясь. — Голова целее будет.
Оркестр смолк. Наступила тишина, прерываемая только всхлипываниями и завываниями ветра. Виталик стоял, сжимая и разжимая кулаки.
— Ладно — еле слышно прошептал я. — Подумаю.
Он замер, потом резко повернулся и пошел к автобусам. Он шел, а я, глядя ему в спину, почему-то вспомнил, как в детстве мы с ним хоронили ворону — тоже с «оркестром» только детским, из свистулек и слёз.
— Пошли прощаться? — голос Михи вырвал меня из оцепенения, я дёрнулся, и едва не упал. — Ты как в трансе, Диман. Соберись, а то щас с ног сдует. — Поддержал меня Миха.
Мы двинулись за вереницей чёрных силуэтов, петляющих между могил. Ветер забирался под воротник, выстуживая аж до самого копчика. Снег так громко скрипел под ногами, что это почему-то казалось неуместным. Оркестр, пряча покрасневшие носы за медными трубами, заиграл знакомую мелодию из «Офицеров». Звуки плыли неровно — тромбонист промахнулся на высокой ноте, кларнет захлёбывался от порыва ветра. Казалось, сама зима насмехалась над этой жалкой попыткой торжественности.
— Смотри, — прошипел Миха, хватая меня за локоть. Его пальцы в чёрных кожаных перчатках впились в сустав больно, как клещи.
В гробу лежал Лёха, а на бархатной подушке рядом аккуратным строем выстроились награды: Красная Звезда с потускневшим серпом и молотом, две медали «За отвагу» со следами полировки, «За боевые заслуги» — её ребристый край блестел, будто только что из коробки. Боевые награды смотрелись чужеродно рядом с его мертвым лицом. «А ведь там, возле хрущевки где начиналось прощание, этой подушечки не было». — подумал я.
— Слушай, Мих… — я обернулся, обратив внимание что щеки него горели румянцем, как у пьяного деда Мороза, а кончик носа побелел, будто присыпанный солью. — В каком звании он был?
— Майор, — выдохнул Миха, с силой сморкаясь в клетчатый платок. Звук получился громким и противным, как сигнал клаксона.
«Майор. Герой войны. И такой нелепый конец. А ведь не появись я здесь, оба этих парня были бы живы.»
Толпа вдруг зашевелилась, как муравейник, потревоженный палкой. К могилам пробирался мужчина в сером пальто с каракулевым воротником — типичный райсоветовский чинуша. Лицо одутловатое, будто замешанное из теста, а сам круглый словно колобок. Он взмахнул рукой, и оркестр замолчал на полуслове, оставив в воздухе затухающий дребезжащий звук.
— Дорогие товарищи! — его голос сорвался на визгливую ноту. Бумажка в руках трепетала от ветра. — Мы собрались здесь, чтобы… мм… отдать долг памяти… — он запнулся, лихорадочно скользя глазами по тексту.
Я перестал слушать. Ветер нёс обрывки фраз: «верные друзья… жертвы… скорбь…». Чиновник путал фамилии, называл Стаса «Андреем», Лёху — «героем мирного времени». Где-то сзади всхлипнула старуха в потёртом платке поверх вязаной шапки, но большинство стояли молча — мужчины с каменными лицами, женщины, кутавшие детей в шали.
— Он заканчивать думает? — прошипел Миха. — Словоблуд проклятый…
Как будто услышав, оратор резко закончил: «…земля пухом!» Оркестр завопил снова, фальшивя ещё отчаяннее. Тромбонист уронил ноты; листы, подхваченные ветром весело заплясали по снегу.
— Пошли, — толкнул Миха. Мы начали пробираться к гробам, расталкивая плачущих старух и застывших, как памятники, мужиков.
Стас в гробу казался спящим. Волосы аккуратно уложены гелем, губы подкрашены бледно-розовой помадой — гримёр постарался. Но синева под глазами уже проступила сквозь грим, не оставляя никакого сомнения что смотришь на труп.
«Подняв» глаза, я встретился взглядом с укутанной в чёрный платок женщиной, матерью Стаса. Ещё молодая, лет сорока, или около того, она так пристально смотрела на меня, что мне стало не по себе, и я отвернулся.
Женщина же, наклонившись вперёд над гробом, прошептала, словно выплюнула,
— Ненавижу… — и уже громче добавила — Тварь! Это ты во всем виноват! Чтоб ты сдох!
Моими нервами можно гвозди забивать, но тут пробрало. Да, я прекрасно понимал что не будь меня, Стас бы здесь не лежал. Но заботило меня это мало. Не он, так другой кто-нибудь. Так я рассуждал. Сейчас же, стоя рядом с гробом, всё воспринималось иначе. Я даже ответить что-то хотел, повиниться вроде, но тут внезапно кто-то толкнул меня в спину.
Машинально шагнув в сторону, я стал оборачиваться, но толчок повторился — сильнее, целенаправленнее.
— Мих?..
«Не может быть!»
Третий толчок.
Я полетел вниз, в зияющую пасть свежей могилы. Успел увидеть вспышку — ослепительно-белую, грохот оглушил, выбив из лёгких воздух. Тело ударилось о мерзлую землю, и тут же наступила тишина.
Очнулся от холода. Зубы стучали, попытка пошевелиться обернулась волной боли — голова гудела, как рассерженный улей.
«Где я?» Темнота. Руки нащупали землю — холодная, липкая, пахнущая снегом. Ещё запах… Бензин? Горелая плоть? Или это моя куртка тлеет?
Стерев с лица перемешанную со снегом грязь, с трудом поднялся. Над головой серое небо. Память возвращалась обрывками: похороны, Лёха в гробу, чей-то знакомый силуэт за спиной… Тот самый, что видел перед взрывом.
— Кто?.. Как?.. — прошипел я, скребя ногтями мерзлый грунт. Вспомнил про нож за голенищем, достал, и вырубая ступеньки, бормотал сам себе «Раз… два… держись, сука…»
Выбравшись, застыл в оцепенении.
Поляна смерти. Повсюду раскиданные тела. Кто-то еще шевелится, кто-то уже нет. Женщина в разорванном пальто ползет куда-то в сторону. Оркестрант лежит, навалившись на сломанную трубу, чиновник, тот самый что «толкал» речь, валяется ничком возле дороги, старуха с окровавленным лицом пытается встать, но не может, падая на стылую землю. Чуть в стороне перевернутый гроб Стаса, огляделся, гроба с Лехой нигде нет.