Клим Ветров – Пионер. Том III (страница 18)

— Ты главный? — голос майора был хриплым от дыма и напряжения, но спокойным, без повышения тона.

Я кивнул.

— Спасибо что помогли. — Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Но… позвольте поинтересоваться. Откуда вы? Чьих будете? Объяснитесь.

Его тон был вежливым, даже формально учтивым, он не требовал документов, не угрожал, но такое спокойствие было мнимым. Он давал шанс объясниться, и в то же время ясно давал понять — дурака из себя строить не даст, и на сказки про добрых самаритян не купится. Я чувствовал, как взгляды солдат и моих ребят впились в меня. Что сказать? Правду? Поверит?

— Случайно рядом оказались, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Услышали стрельбу. Решили помочь. Мы… местные. Ополчение, можно сказать. — Слова казались фальшивыми даже мне.

Майор молчал, его взгляд не отрывался от моих глаз. Он ловил малейшую дрожь века, игру света в зрачках. Его правая рука непроизвольно легла на кобуру пистолета — жест не угрожающий, но красноречивый. Он не верил. Ни одному слову.

— Местные?.. — он повторил медленно, растягивая слова. — Интересно. А оружие откуда?

— Трофеи, — коротко ответил я, понимая бесполезность дальнейших объяснений.

Он кивнул, но в этом кивке не было понимания. Было лишь временное перемирие. Он получил ровно столько ответов, сколько смог выжать сейчас, но разговор был отложен, а не закончен.

— Ладно, — махнул он рукой, резко обрывая допрос. — Разбираться будем позже. Сейчас не до того. — Он повернулся к капитану. — Капитан Сизов! Обеспечьте этим… товарищам… воду, перевязочные, если надо. И наблюдайте. — Последнее слово было сказано с особой четкостью. Приказ был ясен: не трогать, но держать под неусыпным контролем. — Я в комендатуре. Докладывать по обстановке.

Майор развернулся и тяжело зашагал обратно к зданию штаба, оставив нас под бдительным, ничего не выражающим взглядом капитана Сизова и его солдат.

Я же, глядя в спину уходящему майору, понял что мне нужно отдышаться. Отмыться. Отделить себя от этой кровавой бойни, от взглядов парней и недоверия чужих солдат. Давящая тяжесть в груди, смесь адреналинового похмелья и близкой опасности, требовала выхода. Пространства. Хотя бы минуту тишины. Я махнул Гусю, мол, «отлучусь», коротким жестом, который он понял без слов, лишь кивнув, не отрывая настороженного взгляда от капитана Сизова, и направился в сторону задворков части, подальше от площади заваленной телами и от гудящего напряжения у штаба.

Добрел до кустов возле столовой. Густые заросли сирени и дикого шиповника, отгораживающие задний двор части от остального мира. Воздух здесь был чуть чище, пахло влажной землей, прелой листвой и всё той же, но уже приглушенной гарью. Я протиснулся сквозь густые ветви, ощущая, как цепляющиеся шипы царапают куртку. Внутри было полутемно, тихо, как в пещере. Земля под ногами мягкая, утоптанная, а в метре от меня, возле стены, лужа. Неглубокая, с прозрачной водой.

Присел рядом, намочил ладони, холод обжог порезы, но это было почти приятно. Я тер руки, смывая въевшуюся грязь. Потом плеснул воды в лицо, пытаясь смыть усталость и напряжение. Вода стекала по щекам, капала с подбородка. Облегчение. Минутное, но настоящее. Закрыл глаза, опираясь лбом о прохладную, шершавую поверхность стены. Гул в ушах начал стихать.

Не знаю сколько я так сидел, медленно вдыхая воздух и пытаясь найти выход из ситуации, но вдруг заметил движение. Небольшое, едва уловимое. Шевеление в тени, среди зарослей шиповника. Напряжение вернулось мгновенно, смыв минутное успокоение.

Инстинкт сработал раньше мысли. Рука сама потянулась к пистолету за поясом. Холодная рукоятка плотно легла в ладонь. Я пригнулся, и крадучись, стараясь не шуметь, двинулся вперед, заглядывая в образовавшуюся нишу из ветвей и колючек.

Глава 11

— Соня? — имя сорвалось с губ, прежде чем я успел осознать. Он сидел, прислонившись к облупленной стене, весь в слипшейся грязи и темных пятнах. Белесая повязка на руке тускло выделялась в полумраке. Лицо было почти неузнаваемо — маска запекшейся, черноватой крови, сквозь которую проступала мертвенная бледность. Глаза его горели лихорадочным блеском, а губы растянулись в странной, жутковатой улыбке — снисходительной, почти жалостливой, как будто он смотрел на последнего дурака на земле.

— Нет, мама его, — хрипло буркнул он, тут же закашлявшись.

— Какими судьбами? — спросил я, стараясь вложить в голос что-то похожее на обыденность, но он звучал чужим, натянутым.

— А что? — выдохнул Соня, и в этом коротком вопросе прозвучала такая бездна усталости и безразличия, что стало не по себе.

Я сделал шаг ближе, стараясь не смотреть на темное пятно, расползавшееся под ним по земле.

— Ничего, — ответил я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Просто любопытно.

Пауза повисла тяжело, наполненная тиканьем моих собственных часов где-то в глубине сознания и его хриплым, клокочущим дыханием.

— Столько времени бок о бок… А я… а я тебя совсем не знаю, оказалось. Ничего не хочешь мне рассказать? Хотя бы сейчас? — голос сорвался на просящую ноту, которой я сам удивился.

— Неа, — простонал он, закрывая глаза на мгновение. Казалось, даже это короткое слово отняло последние силы. Улыбка, вернее, ее подобие, искривила его окровавленные губы. — Не хочу…

Рука сама потянулась к кобуре.

— А если так? — спросил я, поднимая пистолет. Голос был чужим, металлическим. Дуло смотрело в его лоб, туда, где кровь смешалась с грязью и потом.

Соня медленно открыл глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только бесконечная, леденящая пустота. Он посмотрел на пистолет, потом снова на меня, и в его взгляде читалось что-то вроде презрительного сожаления.

— Давай, — прошептал он, и звук был похож на шорох сухих листьев. — Мне всё равно край…

Безразличие в его голосе было абсолютным, окончательным. И он не врал. Камуфляжная куртка на его животе и боку была неестественно вздута, пропитана темной, почти черной влагой, которая сочилась сквозь ткань. Земля вокруг него была уже не серой, а темно-бурой, впитавшей слишком много. Соня говорил правду, его время почти истекло.

Пистолет в моей руке внезапно показался неподъемно тяжелым, бесполезным. Я опустил его.

— Может… может санитаров позвать? — выдохнул я, уже зная ответ, но чувствуя, что обязан спросить. Обязан сделать этот жест.

Соня фыркнул, и этот звук перешёл в болезненный хрип.

— Нет смысла, — прошипел он, с трудом переводя дыхание. Капли алой пены выступили у него в уголках губ. — Добей лучше. Или уйди. Надоело…

— Не могу, — прошептал я, отводя взгляд. Стыд? Жалость? Или просто трусость? — Я… я не убийца. — Слова повисли в воздухе, звуча фальшиво даже в моих собственных ушах.

Тут Соня засмеялся. Настоящим, горловым, хотя и захлебывающимся смехом, который переходил в мучительный кашель. Он задыхался, трясясь всем телом, и капли крови летели из его рта.

— Пионер… — он выплюнул комок крови, — не убийца⁈ — он снова закашлялся, но смех не унимался, безумный и горький. — Ох, гонишь, старик! Да на тебе… да на тебе крови столько, сколько на всех головорезах этого проклятого города… не наберется! — Он уставился на меня, и в его глазах, сквозь боль и предсмертную муть, горел огонек настоящей, чистой ненависти. — Ты думаешь… ты думаешь я тебя не помню⁈ — выкрикнул он с такой силой, что голос на мгновение окреп, обнажая всю глубину презрения.

— Помнишь, конечно, — тихо ответил я, глядя куда-то мимо него. — Мы ведь даже почти подружились. Какое-то время.

— Не здесь… — выдохнул Соня, и его голос снова ослаб, стал едва различимым шепотом. Он с трудом повернул голову, как будто хотел посмотреть куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время. — Там… раньше. Ты же монстр, — прошептал он, и в этом шепоте была страшная сила убежденности. — Просто, сука, кровожадный монстр!

Каждое слово давалось ему с невероятным усилием, но он выжимал их из себя, словно это было последним, что он должен был сказать на этом свете. Его глаза, мутнеющие, но все еще полные презрения, впились в меня. — Как… как тебя еще земля носит?.. — он захрипел, и казалось, это был последний выдох.

Я почувствовал, как холодная волна злости поднимается во мне, вытесняя возникшее было сострадание.

— Да нормально, — отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Сам видишь, стою, не падаю.

Это была глупая, детская отмазка, но мне в этот момент это казалось уместным.

Соня лишь слабо дёрнул головой, как будто отгоняя назойливую муху. Его взгляд стал совсем стеклянным, устремленным в никуда.

— Пошел ты… — прошелестели его губы, сквозь еле слышный выдох.

Молчание повисло тяжелее прежнего. Только хриплое, прерывистое дыхание Сони нарушало его, становясь всё тише и реже. Я опустился на корточки рядом, не в силах уйти.

— Соня, — начал я снова, голос сорвался. — Послушай… перед концом. Хоть что-то. Покайся, что ли? Или… расскажи. Как ты сбежал от Лосева? Кто ещё из ваших сейчас здесь? Сколько вас?

Вопросы висели в воздухе, никчемные и запоздалые. Я знал что он не расскажет, но зачем-то все равно спрашивал, не мог не спросить. Может, чтобы заглушить тишину? Или чтобы понять самому? Соня не ответил. Его глаза были полуприкрыты, но в уголке губ все так же играла та же самая, мертвая, циничная усмешка. Она, казалось, застыла навеки. Я видел, как его грудь едва поднимается.