Клим Ветров – Пионер. Том II (страница 30)

— Я-то? Да не… Просто знаю, как эти «обещания» обычно заканчиваются.

Практика откатов была всегда, хоть и не в такой конкретно форме, поэтому доступными нам силами менять что-то, это как детским ведерком пытаться остановить морской прилив. Или отлив. Попробовать можно, но результат известен заранее.

— Ты даже не представляешь Дима, насколько грандиозные перспективы открываются! — продолжил вещать Борисыч, но я его почти не слушал, сосредоточась на управлении автомобилем.

Зато доехали быстро, Борисыч забрал сумку и ушел, я же остался в машине. Сидел, крутил ручку настройки приемника, и по сторонам посматривал. Тихо, темно, народу почти никого. Вдруг вижу, знакомая парочка из приёмного покоя выходит. Те самые старики что внучку свою лечат. Вышли, и точно как в прошлый раз на лавочку сели, хоть и мороз градусов под двадцать.

Любопытно мне стало, я и подошёл.

Поздоровался, они меня сразу узнали, благодарить стали, но как-то странно.

— Как ваша внучка? — почуяв неладное, спросил я.

Старики замялись, но дед всё же ответил.

— Гораздо лучше, лекарство помогло, спасибо вам.

— Лучше? Просто лучше? Врач же обещал выздоровление?

— Обещал.

— И что теперь?

— Нужно ещё лекарство, точно такое же, на повторную терапию.

— То есть и денег столько же надо?

— Почти. На пятьсот долларов больше…

— Три с половиной тысячи? — удивился я. Мне и в прошлый раз показалось что здесь перебор какой-то, слишком дорого. Но теперь вдвойне странно. Да, возможно всё так и есть, но мне захотелось разобраться.

— Лечащий врач кто?

— В смысле?

— Ну это ведь он требует с вас деньги?

— Лечит Олю Петр Денисович, но сам он на эту тему с нами не разговаривал, нельзя ему, мы общаемся через посредника, тоже доктора, но из другого отделения.

— Имя есть у него?

— Конечно, Исаак Моисеевич Бромельсон. Очень приятный человек.

Ничего не имею против евреев, но когда их фамилии сочетаются с какими-то финансовыми делами, всегда нервничаю.

— А как бы мне пообщаться с ним? Он сейчас здесь?

— Да, Исаак Моисеевич сегодня дежурит, мы как раз только что от него…

То что дурит Исаак Моисеевич стариков, очевидно. Возможно сам, а может и в сговоре с врачом лечащим. Так или иначе, неправильно это. Тем более что денежки-то мои, да и стариков жаль, испытать такое на старости лет.

— А до скольки он здесь, можете сказать?

— Так до утра, как обычно.

Попрощавшись, досаждать расспросами я больше не стал, и ушел обратно в машину.

Посидел немного, дождался Борисыча, довёз его до дома, на сегодня он уже тоже отработал, и в мастерскую.

Шухер замер, сигарета застыла в руке.

— Серьёзно? — голос его прозвучал глухо.

— Думаю, да. Этот докторишка стариков дурит и не морщится.

Шухер затянулся, выпустив дым колечками.

— Я про деньги, — он ткнул окурком в мою сторону. — Ты на самом деле отдал левым людям три штуки баксов?

— Ну да, — я встал, задев плечом висящую на стене канистру. — А что здесь такого? Сказал же — на лекарства.

Он медленно провёл ладонью по щетине, хотел спросить что-то еще, но промолчал, соглашаясь.

— Ладно. Поехали.

Машина ещё не остыла, поэтому греть почти не пришлось, и вскоре я уже парковался недалеко от больницы.

В принципе, ничего сложного. Вызвать доктора, скрутить его, и отвезти в укромное местечко.

Меня здесь знали, поэтому в больницу пошел Шухер, и уже через несколько минут вышел с безвольно повисшим на его плече человеком.

Дождавшись он усядется и хлопнет дверью, я нажал на газ. Машина рванула вперёд, скользя по обледенелой дороге. Доктор, всё ещё полубессознательный, болтался на заднем сиденье, как мешок с картошкой. Через пятнадцать минут мы втащили его в первый попавшийся подвал — сырое помещение с плесневелыми стенами, где воняло канализацией и ржавчиной. Примотали скотчем к трубе, обвитой конденсатом. Шухер швырнул пригоршню снега ему в лицо. Доктор закашлялся, придя в себя.

— К-кто вы? — он задыхался, пытаясь выплюнуть талый снег. Глаза метались, цепляясь за луч фонаря, который я направил ему в лицо. — Чего вам надо⁈

— Неважно, — я присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Фонарь высветил дрожащую нижнюю губу, капли пота на висках. — Важно, что ты будешь отвечать. Готов?

Он замотал головой, скотч заскрипел по трубе. Шухер молча достал из кармана полиэтиленовый пакет — обычный, прозрачный, от чего-то съедобного. Доктор закричал, когда мешок натянули на голову. Его вопль превратился в глухое бормотание, а пальцы вцепились в моё запястье. Я выдернул руку.

— Слушай сюда, — Шухер постучал костяшками по пластиковой плёнке, обтягивающей лицо доктора. — Ты берешь деньги с больных за импортные препараты, откуда они у тебя?

Доктор дёргался, пытаясь стряхнуть пакет. Его дыхание стало хриплым, частым.

— Н-нет препаратов! — выкрикнул он, когда Шухер чуть ослабил хватку. — Я… я просто отбирал тех, у кого был шанс. Сами выздоровеют — моя заслуга. Нет… значит, судьба…

Шухер рванул пакет вниз, прижал на горле. Доктор дёргался, слюна стекала по подбородку.

— А девочка? — я придвинулся ближе. — Ты взял с её родственников три тысячи баксов за «лекарство из Германии». Что ей кололи?

Снова чуть воздуха.

— Витамины! — доктор забился, словно током его било. — Но они помогают! Психосоматика, вы не понимаете…

Шухер ударил кулаком по трубе над головой доктора. Звон металла заглушил его нытьё.

— Где деньги? — спросил я ровно. — Все.

Он сдался через двадцать минут.

Квартира оказалась на четвертом этаже девятиэтажки. Дверь открыли ключом. Внутри пахло дубовой мебелью и дорогим парфюмом. Хрустальная люстра бросала блики на позолоченные рамы картин, а ковёр под ногами был таким густым, что ноги проваливались едва не по самые щиколотки.

— Сейф в кабинете, — доктор кивнул на дубовую дверь. Его голос дрожал, как струна.

— Комбинация: 13−98−41–6.

Замок щёлкнул, створка открылась с тихим шипением. Внутри лежали пачки с рублями и долларами. Шухер присвистнул, доставая из кармана всё тот же пакет.

— Тысяча у стариков в первый раз, три — во второй, — я отсчитал четыре тысячи, скрутил найденной тут же резинкой, шлёпая ими по столу. — И столько же — компенсация.

Доктор кивал так часто, что казалось — голова отвалится.

— И девочку вылечишь, — потрепал я его по щеке — Настоящими лекарствами. Иначе…

Он забормотал какую-то незнакомую молитву, негромко так, с дрожью в голосе.

Мы ушли, оставив его сидеть под «Мадонной с младенцем» в позолоченной раме. В лифте Шухер спросил:

— Думаешь, вылечит?