Клим Ветров – Девятиэтажка. Часть 5 (страница 32)

Однако не все разделяли спокойствие Сергея.

Бородин заметно нервничал. Пальцы его сами собой барабанили по поручню.

Егор не выпускал из рук бинокль. Припал к окулярам и вёл ими вдоль стены — медленно, внимательно, миллиметр за миллиметром. Словно искал что-то.

Пароход пыхтел. Машина работала на малом ходу, удерживая судно на месте. Дым из трубы поднимался ровно, столбом, и ветер, поднимавшийся с моря, сносил его в сторону, к берегу.

И только Доброга стоял как монолит.

Сергей тоже ждал. Смотрел на стены, на ворота, на тёмные провалы бойниц. Всё было тихо.

Он уже хотел отойти, когда заметил краем глаза, как напрягся Егор. Как подался вперёд, вцепившись в бинокль. Как задержал дыхание. Мальчишка явно что-то заметил. Что-то, чего не видел никто другой.

Сергей насторожился.

Егор опустил бинокль, обернулся, и быстро, почти бесшумно, подошёл. Протянул бинокль.

— Воевода, левее ворот, перед рвом. Посмотри.

Сергей взял бинокль, приложил к глазам, повёл от ворот. Ничего. Обычная земля, песок, трава. Он опустил бинокль.

— Не вижу.

— На землю смотри. Внимательно.

Сергей снова припал к окулярам. Перефокусировался, и заметил что земля не везде была одинакова. В нескольких местах она выделялась из общего фона — чуть темнее, чуть ровнее. Если не присматриваться, не обратишь внимания. Но теперь он видел: эти пятна имели почти чёткую прямоугольную форму. И самое странное — то пятно, которое он разглядывал, оно шевелилось. Едва заметно, но шевелилось.

Сомнений не оставалось. Это засада.

Сергей опустил бинокль, и стараясь не выдать себя раньше времени, шепнул Егору:

— Готовь орудие.

Тот так же незаметно кивнул, и они разошлись. Егор — к пушке. Сергей — к рубке.

А десант на берегу уже почти сошёл с кораблей. Дружинники строились на песке, выравнивались. Бабка ходил вдоль строя, покрикивал. Артём стоял чуть в стороне, всматриваясь в стены. Подставы они точно не видели. Никто из них не смотрел под ноги.

Уже в рубке Сергей ещё раз поднёс бинокль к глазам. Как раз когда дружинники двинулись к разбитым воротам. Возле них стояли защитники — человек семь или восемь, демонстративно без оружия. Ждали.

Сергей схватил рацию, лежавшую на столе. Стационарная, с длинной антенной, довольно мощная.

— Артём, приём. Артём!

Тишина. Только треск и шипение. Он повторил. Снова тишина.

— Артём, мать твою!

Бесполезно. Или отключил, или заглючила. Баофенг, что висел на поясе у Артёма, недавно хлебнул воды, и теперь работал через раз.

Сергей бросил рацию на стол, рванул ручку гудка.

Пароход взревел.

Все обернулись. Дружинники на песке замерли, подняли головы. Защитники у ворот вздрогнули, попятились.

А потом земля разверзлась.

Прямо из накрытых досками и присыпанных землёй ям, полезли люди. С мушкетами, с мечами, с саблями. Много. Человек триста, может, больше. Они выскакивали, как черти из табакерки.

Но самым неприятным было не это. Из рва, так же скидывая маскировку, появились пушки.

Сергей повернулся к главному калибру. Егор уже крутил маховики наводки, доворачивая ствол. Расчёт застыл, готовый.

И выстрел раздался, но не на берегу, а на палубе.

Доброга выхватил из-под плаща револьвер. Первый номер расчёта упал лицом вниз. Второй схватился за грудь, осел. Третий отшатнулся, но Доброга выстрелил снова, и он рухнул за борт.

Егор обернулся. В руках у него был фитиль. Глаза расширились. Доброга повёл стволом в его сторону, но Егор уже ткнул фитиль в запал. Главный калибр выплюнул фугас, и палуба дёрнулась. Снаряд ушёл в берег, в самую гущу засады, поднимая землю столбом. Две пушки разом смяло, люди полетели в стороны.

Доброга выстрелил. Егор упал.

На берегу же совсем закипело. Дружинники, те, что были с огнестрелом, открыли ответный огонь. Мушкетёры засады тоже не спали. Воздух наполнился грохотом, дымом, и свистом.

Доброга развернулся. К нему бежал Бородин, Доброга выстрелил снова. Бородин схватился за плечо, качнулся. Доброга выстрелил ещё раз — но пуля прошла мимо, Бородин уже падал. Перекатился, пополз к трапу.

Доброга бросил пустой револьвер на палубу. Рванулся к борту. Сергей метнулся за ним, но не успел. Тот прыгнул, и вода сомкнулась за ним с глухим всплеском. Сергей постоял секунду, глядя на тёмную воду. Прыгать за ним было некуда — тот будто растворился, только круги расходились.

Тогда Сергей кинулся к Бородину, тот уже встал, зажимая плечо. Кровь текла между пальцами, но на ногах он держался крепко. Махнул рукой — мол, потом. Сергей понял, метнулся к Егору.

Пацан лежал на боку, подтянув колени. Сергей на секунду задержался, глядя на него. Пуля попала в сердце, не оставляя никаких шансов. Потом выпрямился. Расчет орудия был разбит, Доброга своё дело сделал. Из оставшихся пушкарей, кроме Сергея никто больше не умел работать с главным калибром. Но он-то мог?

Сергей рванул к орудию.

Заряжать одному было мукой. Ствол горячий, картуз тяжёлый, неудобный. Он выхватил его из ящика, сунул в казённик, притоптал банником — раз, другой, третий. Порох ссыпался, запачкал пальцы. Потом снаряд. Фугас, пятнадцать килограммов, чугунный, скользкий от смазки. Он подтащил его к стволу, приподнял, вложил. Толкнул. Не пошёл. Толкнул снова. Закрыл затвор, повернул рычаг. Тот не поддался. Он навалился всем телом. Рычаг сдвинулся, щёлкнул.

На всё про всё минуты две, может, больше.

Он припал к прицелу. Ствол смотрел на берег, но прицел был сбит — пароход не стоял на месте, его сносило течением. Сергей довернул маховик, выцеливая пушки.

Поймав момент, поднес фитиль…

Фугас ушёл в берег и рванул точно под орудием. Лафет разлетелся в щепки, расчёт — в клочья. Их смело, перемешало. Кто-то покатился по песку, кто-то упал навзничь, кто-то просто исчез в дыму.

В этот момент, вместе со взрывом, что-то переключилось в Сергее.

Вместо жалости и сожаления что давили на грудь ещё минуту назад, он почувствовал радость.

Чистую, светлую, почти детскую. Такую, какую чувствуешь, когда долго учился чему-то, мучился, ошибался, и вдруг — получилось. Точно. В яблочко. Он сделал это. Он научился. Он попал.

На стенах зашевелились лучники. Они появлялись из проломов, из-за зубцов, из чёрных глазниц башен. Первый залп ушёл в сторону драккаров — стрелы не долетели. Второй так же. Десант уже отходил к берегу, пригибаясь, и таща за собой раненых.

Их прикрывали.

На драккарах дали нестройный залп фальконеты. Возле пушек ещё ковырялись расчёты, разворачивая стволы. Так же отстрелялись орудия на корме парохода, но ядра ушли в сторону — пароход чуть сместился, и наводчики не успели с поправкой.

Заталкивая очередной фугас, Сергей отстранёно подумал: не заметь Егор подставы, всё было бы совсем плохо. Дружинники отошли бы от драккаров, и их бы расстреляли как в тире. А ответный огонь — что с парохода, что с драккаров — был бы невозможен. Они бы мешали друг другу, стоя на пути ядер и снарядов. Свои бы гибли от своих же.

Он дослал снаряд до упора. Толкнул ещё раз, для верности. Закрыл затвор, повернул рычаг. Тот пошёл туго, но пошёл. Щёлкнул.

Припал к прицелу. Пароход по-прежнему двигался, борясь с течением. Он довернул маховик. Ещё чуть. Ещё.

Слава богу, Дронов, совмещая с испытанием орудия, научил его стрелять из этого монстра. Не зря потратил кучу пороха и зарядов. Не зря гонял его, заставляя наводить, заряжать, стрелять. Тогда Сергею это казалось блажью. Теперь он был благодарен.

Он поймал в прорезь очередную пушку. Довёл, замер. Поднес фитиль. Коснулся запала.

Сергея толкнуло в плечо, палуба ушла из-под ног, но он уже не замечал этого. Он смотрел туда, куда ушёл снаряд, и видел всё, что происходило там, на берегу, с той обострённой ясностью, какая приходит иногда в бою, когда время растягивается, и каждый миг длится дольше, чем должен.

Он видел, как фугас летит, как он на мгновение замирает, будто раздумывая, ударяется о землю, но не взрывается сразу, а сначала подпрыгивает, оставляя за собой борозду, и только потом, когда срабатывает взрыватель, разрывается изнутри.

Сам момент взрыва он не видел, перед глазами просто вздыбилась земля, и в этом вздыбленном месиве мелькнули то, что ещё секунду назад было пушкой и ее расчетом.

А потом взрывная волна дошла до мушкетёров. Они стояли цепью, прицеливаясь по отползающим новороссийцам — человек двадцать, может, больше. Их просто снесло, будто бы и не было.

Это стало переломным моментом.

Засада, которую готовили, быть может, неделями, и в которую вложили столько сил и надежд, — провалилась.

И в эту брешь тут же ударили перезарядившиеся орудия драккаров — картечь пошла по берегу, выкашивая тех, кто ещё пытался целиться. Ударили кормовые шестидесятки парохода — на этот раз наводчики сделали поправку, и ядра легли точно в гущу. Засадники попятились.