Клим Ветров – Чужие степи – часть восьмая (страница 50)

— Ты слышал, ждём до ночи, потом вас эвакуируют.

— Хорошо бы… — Протянул он мечтательно, посмотрев протоку, на смыкающиеся над ней деревья, на наше укрытие.

Я помолчал, глядя на черную воду протоки. Вопрос, давно сверливший мозг, наконец сорвался с языка.

— Семеныч. А что там тогда, на стоянке, произошло? Я ведь когда вернулся, вас нету, потом плот приплыл пустой, а в сетях голова.

Он хмыкнул, снова достал сигарету, но не закурил, а вертел ее в пальцах.

— Да ничего особенного. Ночь, тихо. Вдруг слышим — мотор. Выглянули — катер, вот этот самый, пожалуй, — он кивнул в сторону реки, — идет без огней, медленно, вдоль берега. Как раз мимо нас. Мы затаились, думали, проскочит. Он и проскочил. Но стало не по себе. Решили — надо место менять, на всякий случай. Стали собираться.

Он замолчал, и его взгляд стал отрешенным, будто снова видел ту темноту.

— Не успели. Только двинулись — из темноты вышли немцы с автоматами. Окружили. Связали всех, кто был на берегу, погрузили на плоты и поволокли вверх по реке.

— А почему плот бросили? — спросил я.

— Это уже позже было, когда на ночлег встали, нескольким нашим удалось сбежать. Утром немцы всполошились, но погоню не послали, я думал повезло, а оно вон как вышло…

Он наконец закурил, глубоко затянулся, и поднимаясь, добавил.

— Нас же притащили в тот лагерь. И всё.

— А голова? — спросил я на всякий случай, понимая что про это Семеныч знать не может.

— Не знаю. Наверное из охраны грохнули кого… — ожидаемо ответил он.

Минут через сорок, может чуть больше, от реки не потянулся запах жареной рыбы. Беглецы готовили улов на костре. Я подошел ближе, разглядывая спасенных. Их было почти три десятка. Пять женщин, остальные — мужчины. Женщины, несмотря на общую исхудалость и землистую бледность, выглядели менее истощенными, чем их товарищи по несчастью. И одежда на них была получше, целее. Они молча, с опущенными глазами, переворачивали на импровизированных вертелах жирных, дымящихся язей.

Семеныч, незаметно появившийся рядом, заметил мой взгляд. Он хрипло, с каким-то озлобленным спокойствием, прошипел мне на ухо, будто выплевывал давно застрявшую в горле горечь:

— Кормили их получше нас. Заметил? Потому что пользовали. Для утех солдатских держали. Тощих-то кому захочется? — Он ощерился коротко и злобно, показывая желтые от табака зубы. — Вот и откармливали, чтобы хоть какая-то плоть была.

Я не ответил, молча наблюдая как одна из женщин, совсем еще девчонка с впалыми щеками, осторожно снимает с палки горячую рыбу и делит ее на куски. Наверное не правильно, но я давно уже не чувствую того острого, режущего негодования, которое должно было бы вспыхнуть. Мир перемолол и это. Не очерствел душой окончательно — нет, жалость оставалась, мне было жаль этих женщин. Особенно девчонку, её звали Тамара. Она плыла вместе с мужем, его среди этих изможденных лиц я не увидел. И спрашивать, где он, бессмысленно. Если его нет здесь, значит, его уже нет нигде.

Семеныч, стоявший рядом, будто прочитал мои мысли. Он сплюнул в сторону, в сырую гальку, и заговорил снова, тихо и буднично, как о погоде:

— Томкиного мужика помнишь? Щуплый такой, лысый?

Я кивнул, не отрывая глаз от девчонки, деликатно сдувающей пепел с куска рыбы.

— Когда ее в первый раз фрицы потащили, это самое… он защищать кинулся. Так его избили, потом привязали к дереву, напротив той самой палатки, где ее… ну. И оставили. Так он на том дереве и помер, не вынесло сердце, что ли. А она… она с тех пор молчит. Ни слова. Ни полслова.

Он замолчал, доставая новую сигарету. Его руки не дрожали, движения были точными, отработанными.

— Такие дела, — закончил он коротко, чиркая спичкой.

Я отвернулся.

К нам подошел Мотыга. Не старик еще по годам, но теперь — вылитый старик. Лицо стало серым, обтянутым кожей, с глубокими трещинами у глаз. Я вспомнил, как он философствовал пьяный, и как свалился за борт, вспомнил ту тварь что заметил тогда в воде.

Он молча опустился на землю рядом с нами, потом поднял на меня мутные глаза.

— Нету… выпить? — спросил он хрипло, без особой надежды.

Я покачал головой.

— Не завезли, Мотыга. Только кипяток.

Он кивнул, приняв этот приговор как должное, и уставился в пространство перед своими стоптанными сапогами. Потом, не поворачивая головы, глухо спросил:

— И что дальше-то?

Семеныч пожал плечами, косясь на меня.

Я вздохнул, собираясь с мыслями.

— К ночи прилетит самолет. Заберет всех, кто поместится. Остальных — вторым рейсом. Наверное.

Мотыга медленно перевел на меня свои мутные глаза.

— А с посудиной что? — он кивнул в сторону катера, черневшего в протоке. — Бросим?

— Не знаю, — честно ответил я. — Скорее всего, экипаж на него прибудет тоже на самолете.

Мотыга кивнул, будто этого и ожидал. Потом сказал тихо, но очень четко:

— Я остаюсь.

Мы оба с Семенычом посмотрели на него.

— Личные у меня с ними счеты, — добавил он, и в его пустом взгляде на секунду мелькнуло что-то безумное. Я вспомнил, сколько всего народу было в той экспедиции. И где они теперь?

— И я остаюсь, — тут же буркнул Семеныч, отбрасывая окурок. — Отомстить надо. Хоть одному, но башку свернуть.

Они смотрели на меня, дожидаясь реакции.

Я смотрел на них — на высохшего, тронутого тихой яростью Мотыгу и на озлобленного, ищущего точки приложения своей злобы Семеныча.

— Вам бы отдохнуть сначала, — сказал я спокойно. — Отъесться. Выспаться. А потом… Если воевать хотите, так и в станице прекрасно получится. Туда, судя по всему, немцы скоро и потащатся.

Они промолчали, обдумывая. Мой аргумент был разумным. И он, кажется, достиг цели. Безумный блеск в глазах Мотыги поугас, сменившись все той же усталой покорностью. Семеныч хмыкнул, но не стал спорить.

Молчание прервала Тамара. Она неслышно подошла, держа в руках небольшой жестяной поднос, явно взятый с камбуза катера. На нем лежали три аккуратно разделанные печеные рыбины, от которых валил соблазнительный пар. Не говоря ни слова, она поставила поднос на землю рядом со мной, и так же тихо отплыла обратно к костру, словно тень.

— Спасибо, — произнес я ей вслед. Семеныч и Мотыга пробормотали что-то похожее.

Мы съели рыбу почти молча, не спеша, чувствуя, как горячая пища возвращает силы. Когда последние косточки были аккуратно сложены на край подноса, Мотыга снова поднял на меня взгляд.

— Я всё равно остаюсь, — сказал он.

Семеныч вытер руки о штаны и кивнул, подтверждая.

— И я. Ты говоришь — в станицу. А они, — он мотнул головой в сторону где находился немецкий лагерь, — они туда пойдут?

Я пожал плечами.

— А мне отомстить нужно именно этим, которые здесь. Которые били, которые убивали, которые… — он скомкал фразу, махнув рукой. — Чтобы я знал, кому именно счет закрыл.

Он был прав, и мы все это понимали. Логика мести — штука узкая и личная. Ей нет дела до общей стратегии. Я взглянул на Мотыгу. Он не стал ничего добавлять, лишь чуть склонил голову, подтверждая слова Семеныча. Их решение было принято.

Семеныч поднялся, собрал наши жестяные кружки и через пару минут вернулся, осторожно неся их, полные дымящегося кипятка. Молча раздал нам, присел обратно и потягивал свой кипяток, обжигаясь и причмокивая. Я тоже отпил глоток, наслаждаясь.

— Ладно. Решение ваше понятно, — сказал я, переводя взгляд с Мотыги на Семеныча. — Но сейчас надо готовить полосу. Нужно найти подходящую площадку повыше, и выложить костры по краям. Чтобы поджечь, как услышим мотор.

Семеныч нахмурился, его лицо стало скептическим.

— Костры? А если эти… — он кивнул в сторону, откуда ждали немцев, — увидят? Мигом накроют.

— Если не выложим, самолет может разбиться, — ответил я — Риск есть. Но без костров риск еще больше.

Семеныч тяжело вздохнул, потер ладонью щетину на щеках.

— Понял. Значит, костры.

После обеда, допивая последний глоток обжигающего кипятка, я почувствовал, как меня вырубает. Тело, выжатое как лимон, требовало передышки. Силы были на нуле.

— Собирайте хворост для костров, — сказал я, с трудом поднимаясь. — Но не раскладывайте. Сложите пока в кучу. Меня разбудите в восемь.