Клим Ветров – Чужие степи – часть восьмая (страница 37)

Напротив раковин стояли унитазы — тяжёлые, чугунные, с высокими бачками и цепочками. Вид они имели далеко не новый, но содержались с почти парадной чистотой, выдававшей строгую дисциплину. В углу, уткнувшись в стену, расположилась массивная, покрытая слоями краски чугунная ванна на львиных лапах, явно не использовавшаяся по назначению — в ней аккуратно сложили швабры и вёдра.

Самой заметной деталью был толстый чугунный стояк канализации, уходивший в потолок и в пол, от которого во все стороны расходились трубы меньшего диаметра. По одной из них, обёрнутой в рваную теплоизоляцию, с периодическим бульканьем пробегала вода.

Я быстро справил нужду, умылся ледяной, жёсткой водой из крана — она взбодрила окончательно, смывая остатки сна. Вытирая лицо грубым полотенцем, висевшим на крючке, я поймал своё отражение в потускневшем, покрытом мелкой сеткой трещин зеркале.

Вид был, прямо скажем, не парадный. Волосы, короткие, но давно не знавшие нормальной стрижки, торчали в разные стороны, как щетина на ёжике. Лицо осунулось, скулы проступили резче, отчего глубокие носогубные складки казались ещё выразительнее. Под глазами, в синеватом полумраке уборной, лежали тёмные, почти фиолетовые тени — плата за недосыпы, стресс и адреналин последних недель. Сами глаза смотрели на меня устало и немного отстранёно, будто оценивая незнакомца. Загар местами слез, обнажив бледную, чуть сероватую кожу.

Я провёл рукой по щеке, почувствовав колючую щетину. Бриться некогда, да и нечем. «Постарел», — без эмоций мелькнула мысль. — «А может, свет такой», — зачем-то попробовал я убедить себя, отводя взгляд от зеркала к ржавой раковине. — «Да если и нет… вообще не критично».

В конце концов, зеркало тут не для красоты. Инструмент чтобы проверить, не осталось ли грязи на лице. С этой задачей оно справилось. Остальное — суета. Я повесил полотенце обратно на крючок, в последний раз скользнув взглядом по своему отражению. Чужое, усталое лицо молча напоминало: ты ещё жив. А значит, пора работать.

Закончив моцион, я поплёлся в столовую.

Жорка расположился за столом, развалясь на скамье, как хозяин положения. Перед ним стояла кружка, а напротив, уставившись на него во все глаза, сидел молодой парнишка, который встречал нас у самолёта, Анатолий. Жорка что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а парнишка, развесив уши, ловил каждое слово, будто перед ним был не такой же пацан, а сказитель из далёкой, почти мифической эпохи.

Жорка отхлебнул из кружки, прищурился, погрузившись в воспоминания о своем мире.

— У нас, Толь, история по-другому пошла, — начал он, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя кроме нас троих в столовой никого не было. — В семнадцатом — никакой революции. Царь-батюшка, Николай Второй, умнее оказался. Думу послушал, реформы вовремя подтянул, хлеба народу подвезли, а с бунтовщиками… жёстко разобрались. Ну, знаешь, как у нас всегда.

Толя, заворожённый, кивнул.

— И на войне, первой мировой, мы не слились. Не потому что сильнее были, а потому что союзники — французы да англичане — вовремя подсуетились, и наши генералы, без большевисткой дурки в головах, не такие идиотские приказы отдавали. Выстояли. Оттяпали у турок проливы, у австрияков — Галицию. Императрица Александра Фёдоровна, говорят, даже поговаривала — может, и Константинополь вернуть, как при предках. Но там уже англичане заскулили, мол, хватит.

Он сделал паузу, давая парнишке представить карту мира, растянутую от Варшавы до Палестины под двуглавым орлом.

— И пошло-поехало. Страна богатела. Заводы строили, дороги, трактора. Царь Николай умер своей смертью в тридцатых, на престол взошёл его сын, Алексей. Ну, или Алексей Первый, как его официально величали. Хоть и достаточно молодой, но с командой умных министров.

— А в Германии, — продолжал он, — там тоже всё иначе вышло. Кайзера Вильгельма после поражения не свергли, но ослабили сильно. А в двадцатых к власти пришёл не Гитлер, а другой тип, тоже из бывших вояк, но поумнее. Фон… Штрассер. Идея у него была не про расы, а про «жизненное пространство» и реванш. И под это дело они с Италией и Японией снюхались ещё в тридцать шестом. И полезли на Польшу не в тридцать девятом, а в тридцать шестом же, сразу после того, как наши с ними договор о ненападении разорвали — не понравилось нам, как они судетских немцев в Чехословакии угнетают. Вот и началась Вторая мировая на три года раньше. И совсем другим составом.

Толя слушал, разинув рот. Для него это была не история, а фантастика, смесь из обрывков книг и легенд.

— И… и мы выиграли?

Жорка хмыкнул.

— А кто его знает, Толь. Я уже тут оказался…

Он допил чай и поставил кружку со стуком.

Я слушал Жорку внимательно, хоть и знал эту историю — как и ещё десяток других — наизусть. От каждого «перемещённого», попавшего сюда, свою версию прошлого. Но Жорка, он был не такой как все. Он с самого начала заинтересовался историей нашего, «станичного» мира, и на какое-то время буквально «пропал» в библиотеке, всё читал и сравнивал, анализировал. И сейчас, найдя свободные уши, рассказывал с таким искренним увлечением, что я невольно заслушался, отставив в сторону свою кружку.

«Вот как у них», — думал я, глядя на оживлённое лицо Жорки. — «Своя победа в Первой мировой. Свой царь Алексей на троне. Свой, другой фюрер в Германии. И такая же общая, самая страшная ошибка».

Потому что ключевой деталью, которую Жорка, возможно, и сам до конца не осознавал, было то, что в его мире ядерную бомбу изобрели гораздо, гораздо раньше. И не в Америке. Первыми были русские учёные, работавшие на Императорскую академию наук ещё в конце двадцатых годов. Царь Николай II получил в руки абсолютное оружие. А следом, с отставанием всего в пару лет, своё «чудо-оружие» создали и немцы.

Две восстановившиеся после одной войны империи, две новые, страшные технологии. Гордыня, страх и абсолютная мощь в руках у людей, не до конца понимавших, что они держат. Первый тактический заряд упал на Севастополь. Ответный — на Данциг. Потом — на Рур, потом — на Урал. Долгая, тотальная война старого образца, переросла в короткий, яростный и беспощадный обмен ударами, который за несколько недель превратил центры цивилизации в радиоактивное стекло и пепел. Глобальная ядерная зима, может, и не наступила, но мира, который знали Жорка и миллионы других, не стало. Остались руины, мутация и тихий, медленный упадок.

И именно чудовищная энергия тех первых, несовершенных, но мощных ядерных взрывов, и порвала ткань реальности. Создала бреши, сквозняки между мирами. Через одну такую брешь, в эпицентре взрыва, и вывалился когда-то Жорка, чтобы очнуться уже здесь, в этой общей для всех пост-апокалиптической дыре, со своим знанием о мире, где Царь-Освободитель запретил дуэли, а дирижабли «Цеппелин» летали в совместных рейсах с «Аэрофлотом».

Об этом мне рассказали не Жорка и не Нестеров с его парнями, они этого не знали, попав под один из первых ударов. Были еще люди оттуда, обычные, гражданские, перенесшиеся в наш мир немногим позже, вот они-то и поведали продолжение, а точнее закат одной из многих, существовавших, а может еще и существующих, альтернативных реальностей.

Глава 22

Подземный холод сменился резким, колючим воздухом ночной степи. Мы стояли у «кукурузника», готовые к вылету. Дядя Саша медленно обходил машину, постукивая ладонью по обшивке. Его движения были неторопливы, ритуальны — последняя проверка перед прыжком в чёрную пустоту.

— Ладно, — его хриплый голос прозвучал особенно громко в ночной тишине. — По коням.

Жорка лишь кивнул и полез в дверь, в густую тьму грузового отсека, набитого ящиками и бочками. Я, как обычно, занял правое, второе пилотское кресло.

Дядя Саша тяжело устроился слева, без лишних слов щёлкнул тумблерами, и кабина ожила. Загорелись тусклые лампочки подсветки, стрелки на приборах дрогнули и встали на свои места.

— Запускаю.

Он перевёл рычаг магнето, потом запустил стартер. Сперва было лишь сухое, яростное трещанье раскручиваемого винта, а затем, с глубоким, грудным кашлем, взревел и ожил девятицилиндровый «АШ». Всё вокруг затряслось, заполнилось мощной, всепоглощающей вибрацией. Фонари на крыльях выбросили в ночь два тусклых, жёлтых клина света, в которых заплясали пыль и обрывки травы.

Я бросил последний взгляд на фигуры провожающих. Макар и Толя стояли в стороне, лица их были скрыты тенью, только силуэты выделялись на фоне чуть более светлого неба. Они не махали. Просто смотрели.

— Поехали.

Дядя Саша плавно увеличил обороты. Двигатель завыл увереннее, вибрация стала ровнее, переходя в мощную дрожь. Самолёт, преодолевая сопротивление грунта, тронулся с места. Мы медленно, словно нехотя, покатились по утрамбованной земле, подпрыгивая на мелких кочках. Свет фар прыгал по земле, выхватывая то куст, то промятую колею. Я положил руки на штурвал, чувствуя его живое сопротивление через рулевые тяги.

Скорость нарастала. Удары шасси о неровности участились, сливаясь в сплошную тряску. Хвост уже не волочился, а приподнялся, выравнивая фюзеляж. Руки дяди Саши работали чётко и экономно: легкий доворот штурвала, подбор оборотов. Он смотрел не на приборы, а вперёд, чувствуя машину всем телом.