Клим Ветров – Чужие степи – часть восьмая (страница 12)

— Думаешь, ночью полетят? — переспросил я, скептически хмыкнув. — Сомневаюсь, что рискнут… Далеко, с курса сбиться — раз плюнуть. А у них не кукурузники, не везде сядешь. Тем более по ночуге… — я покачал головой, представляя себе черный, как смоль, бархат неба, и холодную пустоту, в которой так легко заблудиться.

Сам я, будь на их месте, никогда бы не смог отыскать в этой темноте хоть какую-то цель, и уж тем более — поразить ее. Поэтому и не верил в возможность ночного налета. Да, по словам Нестерова, в этом не было ничего технически невозможного — у них есть рации, аэронавигация, но в нашей-то ситуации, в этой глухомани, он тоже склонялся к дневному налету. «Ночью им нужен маяк, — говорил он, — а здесь его нет».

— Более чем вероятно, — парировал Олег, наконец оторвав взгляд от стакана и уставившись на меня своими пронзительными, холодными глазами, в которых читалась не тревога, а скорее усталая уверенность. — А у нас что? Окна светятся, фонари горят, будто на именинах. Надо все это гасить. Полностью. С наступлением темноты — чтобы на всю станицу опускалась черная завеса. Ни огонька.

— Не знаю… — протянул я, пожимая плечами и чувствуя, как грубая ткань рубахи трётся о кожу. — Слишком много мороки.

— Всё равно подготовиться надо, — он отхлебнул пива и с силой поставил стакан на стол, так что тот громко стукнул о столешницу. — А еще лучше… — он помолчал, обводя взглядом закопченный потолок, будто выверяя план прямо на нем, — а еще лучше обманку сделать. По селу полностью электричество на ночь рубить, а где-нибудь за рекой, подальше, на пустыре, наоборот, световое шоу устроить.

— Это как? — я невольно улыбнулся. Идея звучала по-мальчишески, как в приключенческом романе про Тома Сойера.

— Да просто, — Олег оживился, его короткие, сильные пальцы принялись вычерчивать невидимые схемы на столешнице. — Растянуть провода с лампочками по степи, имитировать уличное освещение. И как стемнеет — включать. Главное — синхронно. В станице гасим — всё до одного огня, обманку зажигаем. Если прилетят, пусть бомбы тратят на пустое поле.

— Если. — хмыкнул я, ощущая легкое головокружение от пива, — ключевое тут «если».

— Ладно, пойду погреюсь, пока ты тут сомневаешься. — Олег допил свое пиво до дна, поднялся из-за стола, отодвинув лавку с оглушительным скрипом. Его коренастая, чуть сутулая фигура отбросила на стену длинную, искаженную тень.

Я посидел ещё немного, прислушиваясь к потрескиванию дров в печи и монотонному хору сверчков за стеной. И тоже допив свою порцию, встал, отодвинув табурет. У двери, в углу, висело целое богатство — пара десятков свежих берёзовых веников, от которых тянуло лесным духом и летним лугом. Взяв один, пушистый и упругий, я двинулся в предбанник.

Пар костей не ломит, так говорят. И это чистая правда. Стоило толкнуть тяжелую, обитую снаружи войлоком деревянную дверь, как меня окутало густое, обволакивающее, почти осязаемое тепло. Воздух был насыщен ароматом разогретой липы, которой были обиты стены, и душистого, густого пара от плескания воды на раскаленные камни печи-каменки. Он не жег, а ласкал, проникая глубоко в легкие, растворяя в себе всю дневную усталость, нервное напряжение и тягостные мысли, как омут. Я сел на полок, ощущая шершавую, почти живую фактуру древесины, вобравшую в себя жар бесчисленных парений. Окунув веник в деревянный ушат с кипятком, дождался, когда листья смягчатся, и взметнув его, обрушил на плечи и спину хлесткими, но благостными ударами, поднимая облако целебного, обжигающего пара. В таком простом, почти языческом ритуале была какая-то первобытная, почти мистическая ясность. Здесь, в этом маленьком горячем мире, не было ни войны, ни тревог, а только тихое противостояние тела и огненной стихии, заканчивающееся очищающей капитуляцией и блаженной, полной расслабленностью.

Напарившись до онемения в кончиках пальцев и трижды окатив себя ледяной водой из таза — с резким, перехватывающим дух контрастом, от которого сердце на мгновение замирало, а по коже бежали мурашки, — я решил процедуру оконченной. Тем более время подходило к одиннадцати, и пора было встречать жену со смены. Из парилки я вышел обновленным, с розовой, распаренной кожей и легкой, пружинистой усталостью в мышцах.

Олег уже ждал, вытирая коротко стриженную голову грубым махровым полотенцем.

— Давай допьем, и по домам, — предложил он, его голос звучал приглушенно и умиротворенно после бани.

— Давай, — легко согласился я, разливая остатки уже теплого пива по стаканам. Оно казалось теперь относительно безвкусным, но ритуал требовал завершения.

— Вроде и не пили толком, а ничего, баночку уговорили… — с сожалением глядя на пустую банку, посетовал Олег, постукивая по ней потрескавшимся ногтем.

— Оно всегда так, — ухмыльнулся я, ощущая приятную тяжесть в конечностях, — в охоточку…

Закончив, мы не спеша, с ленцой разморенных банным жаром людей, оделись и вышли на улицу. Ночь была безлунная и темная, по-настоящему глубокая, какую можно увидеть только вдали от больших городов. Небо, черное-черное, словно бархатный полог, усыпано мириадами звезд, таких ярких и близких, что, казалось, протяни руку — и зацепишь их бархатистую, холодную пыль. Млечный Путь раскинулся через весь небосвод широкой, размытой серебристой рекой, теряющейся в бездне. В густой темноте смутно угадывались силуэты сараев и изб, сливаясь в единые, монолитные, угрожающие тени. Воздух, еще не успевший остыть после летнего дня, был теплым и влажным. Где-то в огородах трещали цикады, да изредка доносился встревоженный лай собак — звуки, подчеркивающие, а не нарушающие, всеобъемлющую, звенящую тишину.

И вот, в эту самую тишину, внезапно вкралось еле слышное, чуждое звучание. Еле-еле, на грани возможного, скорее ощущение вибрации в воздухе, чем настоящий звук, низкочастотное давление на барабанные перепонки.

— Слышишь? — резко обернулся я к Олегу, застыв на месте, всем телом превращаясь в один большой слуховой аппарат.

Он замер, запрокинув голову и затаив дыхание, впиваясь в ночную мглу.

— Да нет, вроде… — пробормотал он не сразу, недоверчиво. — Хотя… стой. Гудит что-то?

Гудеть ночью у нас было нечему. Если только машина какая припозднилась, но этот шум был другого рода — низкий, ровный, настойчивый, монотонный рокот, идущий не с дороги, а словно с самого неба, из глубины звездной черноты.

— Это то, о чём я думаю? — тихо, почти беззвучно выдохнул я, и у меня похолодело внутри.

— Надо повыше забраться, слышно будет лучше, — резко, отрывисто сказал Олег, и его банная умиротворенность будто испарилась, сменившись боевой собранностью.

Мы рванули по направлению к окраине станицы, где на пригорке, упираясь в звездное небо, стояла ржавая, давно заброшенная вышка сотовой связи — когда-то служившая нам дозорной башней. Бежали, спотыкаясь о невидимые в темноте кочки и колеи, инстинктивно пригнувшись, словно это могло помочь нам остаться незамеченными для того, что было в небе. Лестница, холодная под ладонями, липкая от влаги и ржавчины, уходила наверх под отрицательным, казалось, углом. Мы полезли цепляясь за скользкие от ночной сырости перекладины, чувствуя, как дрожит вся ажурная конструкция. А звук быстро нарастал, превращаясь из смутного гула в отчетливый, низкочастотный, всезаполняющий гул, в котором уже без труда угадывался мерный, многоцилиндровый рокот авиационных моторов. Наконец, мы вскарабкались на маленькую, тесную площадку. Отсюда, с высоты, открывалась вся станица, распластанная в темноте, как черная карта с редкими, всё ещё горящими, предательскими точками окон. Дул слабый, но пронизывающий ветер, раскачивая нашу неустойчивую позицию, заставляя цепляться за холодные поручни. Мы впились взглядами в ту сторону, откуда, судя по звуку, должно было появиться нечто. Гул нарастал, рассекая ночную тишину, становясь всё объемнее, грознее, плотнее. Он шел с севера, и теперь уже не оставалось сомнений — это не одна машина. Это была армада.

— Вниз! — крикнул Олег, и его слово, обрывая наблюдение, прозвучало как приказ не терпящий возражений.

Спуск казался вдесятеро страшнее и опаснее подъема. Ржавые, мокрые перекладины отскакивали и скользили под ладонями, ноги проваливались в пустоту, ища опору в почти полной темноте, а низкий, все нарастающий, гнетущий гул, казалось, уже вибрировал в самих костях, в зубах, наполнял собой всё тело. Мы не лезли, а почти падали вниз, срываясь на последних пролетах, больно приземляясь на сырую, утоптанную землю, едва не теряя равновесие и хватая ртом прохладный ночной воздух.

И в этот момент, разрезая ночную тишину и перекрывая собой отдаленный, но уже ясный рокот, завыл рупор системы оповещения. Пронзительный, прерывистый звук воздушной тревоги, от которого кровь стынет в жилах и сжимается желудок. Он плыл над спящей станицей, заставляя вздрагивать самые темные углы, впиваясь в мозг. И словно в ответ ему, внезапно, мощно и тревожно, зловеще, ударил колокол на церкви. Один, другой, третий — нестройный, хаотичный, исступленный набат, создавая оглушительную, хаотичную симфонию чистого ужаса. Этот древний звук, веками предупреждавший о беде, теперь сливался с современным воем сирены, и от этого чудовищного союза становилось еще страшнее.