Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 4)

Первые часы я потратил на автомобили.

Машины. Сотни машин — вдоль дорог, во дворах, на парковках. Я обходил их одну за другой, открывал капоты, смотрел на аккумуляторы.

Совсем мёртвые, или в состоянии «полудохлый». Надеясь подзарядить генератором, я пытался заводить. Многие автомобили были с ключами в замках, но даже там где стартер еще хоть как-то крутил, всё было бесполезно. Ни одна машина не подавала признаков жизни.

К вечеру я выдохся.

Сел на обочину, достал прихваченную в «Пятёрочке» бутылку колы, вскрыл, отхлебнул, поморщился. Не из-за вкуса — вкус был обычным, сладким, с пузырьками, почти как в прошлой жизни. Морщиться заставляли крысы.

Они шныряли рядом — десятки тварей, рыжих, крупных, с жёлтыми зубами и красными глазами. Днём они ещё держали дистанцию, но с каждой минутой становились смелее. Подбирались ближе, шипели, скалились, будто ждали момента. Я отмахивался ногой, они отбегали, но тут же возвращались.

А уже смеркалось.

Свет уходил медленно, неохотно, но небо на западе наливалось густой, свинцовой чернотой. В темноте крысы станут ещё наглее, а я — ещё уязвимее.

Надо искать ночлег.

Я поднялся, оглядываясь. Впереди, за рядами сгоревших многоэтажек, угадывался частный сектор — низкие дома, сараи, и главное — гаражи. Там можно запереться, там есть стены и крыша, там, может, даже найдётся что-то полезное.

Двинувшись в ту сторону, я старался держаться поближе к стенам, подальше от крысиных стай. Город кончался, дома редели, уступая место одноэтажным постройкам. Деревянные, кирпичные, многие сгорели, но некоторые выглядели почти целыми.

Разнокалиберные легковушки стояли вдоль дороги — «Хонды», «Тойоты», пара «Хёндаев» — внешне почти не повреждённые, но наверняка мёртвые, со сгоревшей электроникой.

И вдруг — среди этого кладбища автомобилей — я увидел УАЗ. Простой, обыкновенный «Козел». Он стоял чуть на отшибе, возле полуразрушенного гаража, и выглядел так, будто ему плевать на конец света. Старый, советский, ещё с брезентовым верхом. Кузов — характерный, угловатый, с выступающими арками колёс. Краска облупилась, крылья покрыты рыжими потёками, но в целом машина смотрелась живой.

Колёса — вот что привлекло внимание сразу. Огромные, «зубастые», с глубоким протектором. Такие ставят, когда собираются лезть в самую глубокую грязь. На переднем бампере лебёдка — с тросом, аккуратно намотанным на барабан.

Я подошёл ближе, обошел вокруг. Сзади, на специальном креплении, торчал реечный домкрат — длинный, мощный, для серьёзных работ. Такими машины поднимают, когда нужно колесо поменять или из ямы вытащить.

Капот открывался снаружи, зафиксированный защелками на крыльях. Заглянул, — о счастье! Движок был старым, карбюраторным, без намёка на электронику. Такому ядерный удар — как мёртвому припарка. Никакой сложной проводки, никаких мозгов, которые мог бы поджарить электромагнитный импульс. Только механика, только железо.

Заглянул в салон. Внутри — чисто. Не стерильно, конечно, но для машины, пережившей ядерную войну, — почти идеально. Трупов нет — уже хорошо.

Я сел за руль. Ключа не было, пришлось ковырять провода. Если знаешь, что делать — ничего сложного. Я знал.

Вот только лампочки на приборной панели даже не моргнули. Никакой реакции. Аккумулятор сел в ноль.

Вышел, снова открыл капот. Аккумулятор — обычный, на семьдесят ампер-часов, с чёрным корпусом и пробками для заливки электролита. На вид целый, но мёртвый.

Снова заглянул в салон, по опыту сразу под водительское сиденье. Точно, «кривой» на месте. Тяжёлая стальная рукоять с рифлёной ручкой, вся в маслянистом налёте.

Достал. Вставил в отверстие под бампером. Уперся поудобнее. Поймал момент.

Крутанул. Раз.

Тишина. Только где-то в развалинах скребётся крыса. Звук как по стеклу ногтями.

Другой.

В суставах хрустнуло. Спина напомнила, что я уже не мальчик.

Третий.

— Ну же, ну…

Заглянул под капот, подкачал бензонасосом вручную — раз, два, три… Топливо пошло, запахло бензином. Проверил бронепровода: сидят плотно, не отошли.

Вернулся к рукоятке. Крутанул еще раз.

Двигатель чихнул. Коротко, будто поперхнулся.

— Давай, родной, давай!

Чихнул еще раз — и вдруг закашлялся, зафырчал, начал набирать обороты. Из выхлопной трубы — черное облако, как выдох после долгой задержки дыхания.

Я выдохнул тоже. Улыбнулся, как дурак.

Потом сел за руль, дал газу. Двигатель выровнялся, затарахтел ровно, успокаивающе, как трактор в поле. Старый, добрый, ульяновский мотор. Консервная банка на колесах, но какая родная. Ему плевать на радиацию, на электромагнитные импульсы, на конец света. Он будет работать, пока есть бензин.

Чуть потянул рычажок подсоса, убрал ногу с газа. Обороты слегка упали. Из выхлопной трубы пошел прозрачный, почти невидимый выхлоп. Стрелка амперметра на приборной панели чуть дёрнулась в плюс — зарядка пошла.

— Хорошо… — прошептал я. — Хорошо.

Тем временем почти стемнело. Небо на западе догорало багровыми сполохами, и ночь надвигалась быстро, как это бывает в южных широтах. Крысы зашевелились активнее, их красные глаза загорались в темноте, как маленькие фонарики.

Заночевать в машине?

Я огляделся. Стекла целы, двери закрываются, крыша брезентовая, но плотная. Внутри сухо. Есть чем укрыться.

— А где ночевать-то еще, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно. Давно я ни с кем не разговаривал.

Не откладывая, запер двери. Проверил все замки — раз, другой. Щелчок, еще щелчок. УАЗ урчал на холостых, ровно, успокаивающе. Как большой и добрый зверь. Стрелка амперметра стояла в плюсе — аккумулятор потихоньку набирал заряд.

Забрался на заднее сиденье, расстелил спальник. Автомат положил рядом, под правую руку. Гранаты — в изголовье, под свёрнутую куртку. На всякий случай.

Выглянул в окно. Крысы — их красные глаза мелькали в темноте — близко не подходили. Может, боялись запаха выхлопа. Может — работающего двигателя. Может, просто чувствовали, что сегодня не их день.

Какая разница. Главное, что не лезут.

Откинулся на спальник, закрыл глаза.

Мысли поплыли, путаясь, цепляясь одна за другую. Аккумулятор… Прибор… Дикари… Ванька… Станица…

Где они сейчас? Что с ними? Отбились ли?

Двигатель урчал, убаюкивал. Сквозь окна пробивался слабый свет — луна проглядывала сквозь тучи.

Я провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как всегда в последнее время.

Проснулся от тишины.

Двигатель заглох. Я сел рывком, хватаясь за автомат, но тут же понял — наверняка просто кончился бензин. Сердце ещё колотилось, но я уже взял себя в руки.

Свет сочился сквозь стекла окон — серый, утренний. Часы показывали половину седьмого. До возвращения дикарей оставалось чуть больше пяти часов.

Я вышел, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Крысы, услышав меня, разбежались — только хвосты мелькнули между развалинами. Достал канистру, залил бензин, подкачал лапкой бензонасоса. Сел за руль, закоротил провода. Стартер крутанул бодро, двигатель схватился с пол-оборота.

До появления дикарей пять часов. Надо успеть.

Я выехал со двора и двинулся в сторону центра.

Город, мёртвый, разбитый, в утреннем свете казался почти мирным. Почти.

Улицы были завалены обломками — куски бетона, арматура, битое стекло. Машины стояли в хаотичном беспорядке — врезавшиеся друг в друга, вылетевшие на тротуары, перевёрнутые. Не знаю сколько прошло с момента катастрофы, но ржавчина уже начала делать своё дело — на кузовах проступили рыжие разводы, стёкла покрылись грязной плёнкой.

Трупы. Они были везде. Кожа на многих высохла, обтянула черепа, превратив лица в страшные маски. Глазницы пустовали — крысы и насекомые поработали основательно. Некоторые тела вздулись, потом лопнули и теперь лежали распластанные, с торчащими рёбрами. От многих остались только кости — аккуратные, чистые, будто над ними поработали мясники. Крысы не теряли времени даром.

И запах… запах въелся во всё. Тяжёлый, сладковато-тошнотворный, от которого першило в горле. Периодически я прикрывал нос рукавом, но помогало это слабо.

Объезжая завалы, я пробирался дворами, петлял между остовами машин. УАЗ шёл легко — его «зубастые» колёса не боялись ни битого кирпича, ни стёкол, разбросанных на асфальте.

Минут через десять я выехал к какой-то площади посреди которой стоял торговый центр — огромное здание из стекла и бетона, которое не выдержало удара. Стекла выбило, крыша частично обрушилась, но каркас держался. Над входом ещё висела вывеска — «Европа», или что-то вроде того, буквы обгорели, почти не читаясь.

Я припарковался у входа, заглушил двигатель. Взял налобный фонарь, рюкзак, автомат.

Внутри было темно и тихо. Эскалаторы замерли, превратившись в лестницы. Пол устилал слой мусора — штукатурка, стекло, обгоревшие обрывки одежды. В углах темнели кучи чего-то, что когда-то было людьми — теперь только кости и лохмотья.

Запах внутри был хуже, чем снаружи. Сладкая, приторная вонь разложения смешивалась с гарью и химией. Я зажал нос и двинулся вперёд.