Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 19)

Первым делом — канистры с бензином. Двадцатилитровые, все полные. Потом — контейнеры с ПЗРК. Восемь штук, тяжёлые, зелёные, с маркировкой «Stinger». Я отставил их отдельно в сторону.

Ящики с патронами. 5.56 мм, тысячи две, не меньше. Автоматные магазины к M4 — штук двадцать.

Дальше — мешок с палаткой. Рюкзаки набитые под завязку. В одном — оружие: два автомата M4, четыре пистолета «Глок», ножи, гранаты, приборы ночного видения, тактические фонари. В другом — еда: банки с тушёнкой, галеты, арахисовое масло, шоколад, энергетические батончики, кофе, сахар, соль.

И ещё, в самом низу, под всем этим добром, я нашёл то, чего раньше не замечал.

Небольшой прибор в жёлтом корпусе. Похож на толстую рацию, но с большим экраном. Повертев в руках, я нажал кнопку включения. Экран засветился, пошли цифры. Дозиметр. Прибор для измерения радиации. Я присвистнул — вот это удача. Теперь можно не гадать, где можно находиться, а где нельзя. Цифры на экране показывали фоновое значение — в болотном мире оно было близко к нулю. Хорошо.

И рядом — жестяная коробка. Старая, советская, из-под монпансье, с облупившейся краской. Я открыл её и замер.

Внутри, на поролоне, лежали советские награды. Штук десять, не меньше. Я осторожно достал одну медаль, поднёс к свету.

«За отвагу». Настоящая, старая, с номером на обороте. Рядом — «За боевые заслуги», «Красная Звезда», «Отечественная война». И спортивные значки — «Мастер спорта», «ГТО», какие-то соревнования по стрельбе.

Я сидел, держа в руках чужую историю, и думал. Кто был этот человек? Ветеран? Коллекционер? Почему его награды оказались у диверсантов, в прицепе, вместе с оружием и ракетами?

Хотя ответ очевиден, скорее всего нашли в развалинах, забрали на сувениры.

Аккуратно сложив всё обратно, я закрыл коробку. Потом разберусь, потом подумаю. А пока — трофеи разобраны, можно жить дальше. Я посмотрел на гору добра, разложенную на брезенте, и почувствовал удовлетворение. Теперь у меня было всё. Еда, оружие, топливо, снаряжение. Даже дозиметр.

Осталось только решить, что делать дальше. Но это — потом. Сначала — ещё чашку кофе.

Глава 10

Закончив кофепитие, я сидел на брезенте посреди разобранных трофеев, вертел в пальцах «Красную Звезду» и пытался вспомнить. Не так давно где-то я уже видел нечто подобное.

И вдруг всплыла картинка. Первый день в болотном мире, когда я наблюдал за стойбищем из укрытия. Старик. Он сидел у костра, а на груди его, поверх лоскутной накидки, поблескивала медаль. Я тогда ещё подумал: откуда у дикаря советская награда? Но всё закрутилось, понеслось, я и забыл.

А теперь вспомнил.

Отложив орден, я посмотрел на коробку. Интуиция — штука странная. Она не объясняет, она просто тычет в спину: иди, проверь. Я уже научился ей доверять. Слишком много раз она спасала жизнь.

Поэтому вздохнул и начал собираться.

Но, наученный горьким опытом, решил не рисковать. Если этот поход опять закинет меня в какую-нибудь задницу, надо быть готовым ко всему. Я натянул трофейную разгрузку с кучей карманов. Напихал в неё магазины к М4 — штук шесть, не меньше. В подсумки — гранаты, четыре штуки. На пояс — нож в чехле, второй нож — в унт, за голенище, на всякий случай. Фонарь — налобный, ручной, батарейки свежие. В рюкзак кинул банку тушёнки, галеты, шоколад, флягу с водой, аптечку, и, подумав, сунул туда же дозиметр и коробку с орденами. Автомат — М4, с подствольным фонарём и коллиматором. Проверил магазин, передёрнул затвор.

Всё. Готовый хоть сейчас провалиться в другой мир, я вышел из автобуса и двинулся в сторону стойбища.

Идти не далеко, я и не торопился. Шёл медленно, внимательно глядя под ноги чтобы не провалиться в жижу. Дикари попадались навстречу, но не обращали внимания.

Стойбище жило своей жизнью. Женщины у котла, мужчины у шалашей, дети, бегающие между хижин. Я обошёл их стороной, направляясь к тому месту, где в прошлый раз видел старика. У костра его не было.

Я подошёл к женщине, помешивающей варево. Она даже головы не подняла. Я тронул её за плечо, — никакой реакции. Тогда я просто пошёл вдоль шалашей, заглядывая внутрь.

В первых трёх было пусто или сидели молодые дикари, тупо глядящие в стену. В четвёртой — женщина с ребёнком, оба неподвижные, как куклы.

Я уже начал терять надежду, когда добрался до самой маленькой хижины, стоявшей на отшибе, почти у самой свалки. Заглянул внутрь.

Там сидел он.

Старик. Маленький, высохший, сморщенный, как печёное яблоко. На нём была та же лоскутная накидка, и на груди, на грязной верёвке, болталась медаль «За отвагу» Он сидел на корточках, держал в руках деревянную миску и медленно, с каким-то отсутствующим видом, «ел» из неё ложкой. В миске была вода — обычная, мутноватая, какую они все здесь «едят».

Я шагнул внутрь. Старик не поднял головы. Присев напротив, на корточки, я оказался с ним лицом к лицу. Метр, не больше. Он продолжал жевать пустоту, глядя сквозь меня.

— Здравствуй, дед, — сказал я тихо.

Никакой реакции.

Я вытащил из рюкзака коробку с орденами, открыл, положил перед ним на землю. Старик замер. Ложка остановилась на полпути ко рту. Он медленно, очень медленно, опустил взгляд на коробку.

Секунда. Другая. Третья.

Потом он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Впервые за всё время общения с дикарями я увидел не пустоту. Там было что-то другое. Тревога? Узнавание? Я не мог понять. Но это длилось лишь мгновение.

Он снова уставился в коробку, протянул сухую, узловатую руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся пальцем «Красной Звезды». Погладил эмаль. Потом снова перевёл взгляд на меня.

И вдруг его губы шевельнулись. Он попытался что-то сказать. Из горла вырвался хрип, щелчок, ещё один. Он говорил так же как и все они, но я видел что он пытается сказать что-то на «человеческом».

— Ты… — выдавил он наконец. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты… живой?

Я вздрогнул. Он говорил на русском.

— Да, — сказал я. — Живой.

Дед уставился на меня как на приведение. Челюсть его отвисла, глаза, до этого пустые, вдруг наполнились чем-то похожим на изумление. Он закашлялся — сухо, надсадно, схватился за горло, защёлкал, пытаясь прочистить голосовые связки. Я уже хотел протянуть ему воду, но он справился сам. Прокашлялся ещё раз, шумно выдохнул и вдруг выдал:

— Выпить есть?

Я опешил. Из всех вопросов, которые я ожидал услышать от первого заговорившего дикаря, этот был где-то в самом низу списка.

— Что? — переспросил я, думая, что ослышался.

Дед покряхтел, пошевелил челюстью, будто разминая замёрзшие мышцы, и несмело, но вполне отчётливо щёлкнул себя пальцем по горлу. Жест, понятный во всех мирах и во все времена. Жест, приглашающий выпить.

Я смотрел на него и не верил своим глазам. Минуту назад он был таким же пустым, как все остальные дикари, — ел воду, смотрел в стену, не реагировал на внешние раздражители. А теперь — просит водку человеческим голосом.

Я кивнул, вскочил и рысцой побежал к автобусу.

Русский язык. Жест. Осмысленный взгляд. Это был не просто дикарь — это был человек. Когда-то. Может, такой же, как я, занесённый сюда, в этот болотный ад, и постепенно потерявший себя. А может, один из первых, кто попал сюда много лет назад и выжил, но превратился в это.

Я влетел в автобус, лихорадочно оглядывая запасы. Водка. Где водка?

Вспомнил — в углу, за рюкзаками, стояли две бутылки «Русского стандарта». Те что из «Пятёрочки». Я схватил обе, прижал к груди. Подумав, прихватил из набора пластиковые стаканчики, ложки, вилки, тарелки — всё в рюкзак, на всякий случай. Потом выгреб из запасов паёк — банку тушёнки, галеты, шоколадку. Задержался на мгновение, и добавил еще пачку Мальборо.

Бегом обратно, перепрыгивая через лужи жижи, огибая горы покрышек. В голове стучала одна мысль: только бы он не передумал, только бы не ушёл обратно в свой транс, только бы дождался.

Запыхавшись, я влетел в хижину.

Дед сидел на том же месте. Он даже не шевельнулся, только перевёл взгляд с пустоты на меня, потом на бутылки в моих руках. И на его лице мелькнуло что-то похожее на довольную усмешку.

Я опустился на корточки напротив, поставил между нами бутылки и припасы. Дед смотрел на них с таким выражением, будто ему явилось чудо. Может, так оно и было — для существа, которое годы «ело» одну только солоноватую воду из котла, настоящая еда и магазинная водка должны были казаться чем-то запредельным.

Разложив тарелки — пластиковые, из набора, — я открыл консервы ножом, вывалил тушёнку в одну миску, галеты насыпал в другую. Шоколад наломал кусками. Дед следил за каждым моим движением, не отрывая глаз. Руки его мелко дрожали — то ли от нетерпения, то ли от слабости.

Я открутил пробку с первой бутылки, разлил водку по стаканчикам. По пятьдесят грамм, не больше.

— Ну, — сказал я, поднимая свой. — Давай.

Дед схватил стаканчик трясущимися пальцами, поднёс ко рту, понюхал и зажмурился с таким блаженством, будто вдохнул аромат рая. Потом опрокинул в рот одним движением. Выдохнул, закашлялся, схватился за грудь, но глаза его сияли.

— Хорошо-то как… — прохрипел он. — Господи, хорошо…

Я тоже выпил. Водка обожгла горло, разлилась теплом по желудку. Я протянул деду ложку, ткнул в миску с тушёнкой.

— Ешь. Закусывай.

Он не заставил себя упрашивать. Ложка ходила в его руке с неожиданной сноровкой — видно, навык не до конца утратился. Он ел жадно, торопливо, облизывая ложку после каждого куска. Я пододвинул галеты, шоколад — всё шло в ход.