Клим Руднев – Сквозь тьму. Начало пути (страница 5)

– Разные тут были и груз-200 и 300, не выдерживают люди. Натурально с ума сходят. Ужасы всякие начинают казаться там за забором. И самоубийства бывают и самострелы, но редко.

– А что там?

– Кто ж его знает? Никто там не был.

– Теперь главный вопрос. А что с бывшим начальником?

– Пропал, – спокойно ответил Перлов. – Только не спрашивайте, куда да как. Пропал и все. Ночью пошел к себе, а утром нет его. Я, конечно, тут же доложил, мне пришла телефонограмма, что этим делом будут заниматься компетентные органы, а мне продолжать нести службу.

– И что эти органы постановили?

– Откуда я знаю. Сюда никто не приезжал, рапорт составил, отправил, все.

– Как ты рапорт-то отправил? Что-то ни компьютера, ни факса не видел.

– Когда поезд приезжает, один вагон наш. Там ящик висит, туда все документы кладем, оттуда документы забираем. А что уж с ними делают, это не ко мне.

– Слишком спокойный ты. Удивлен.

– Обстановочка. Да у меня, знаешь, натура такая, ко всему приспосабливаюсь. Как говорится, жить захочешь – не так искорежешься.

– Слушай, тебе сколько лет? Чувствую, ты постарше меня будешь.

– Постарше… – усмехнулся Перлов. – Сорок шесть мне.

– И все в лейтенантах.

– Разжалованный. Только не спрашивай за что и в личном деле не ищи. Все равно не найдешь. Разжалованный и точка. Вот, два года здесь.

– Дольше всех? Или прапор подольше?

– Не… Мы с ним одновременно приехали. А дольше здесь почти все. Кто-то три года, есть трое по шесть, один вообще восемь.

– Не понял.

– Мозг включи, товарищ майор. Ты солдат видел? Личные дела посмотри, все детдомовцы, все с отклонениями. Думаешь, глухой здесь просто так оказался, пусть он и повар? Круглый сирота. Всеми правдами и неправдами пытался в армию попасть, хоть и медкомиссию не проходил. Но попал, сбылась мечта идиота. А дальше искать и ждать их никто не будет. Они хоть и олигофрены поголовно, но мозг на выживание работает хорошо. Дадут ли им жить после того, как здесь побывали…

– Слушай, вот только не надо мне сказки рассказывать про кровавую гэбню, которая солдат, что слишком много знают, казнит. Не лох какой-то.

– Не буду. И гэбня здесь не причем, другие прибьют. Те, кто там, за забором.

– Кто там?

– Не знаю, но кто-то есть. Когда поезд 21 числа придет, ты посмотри повнимательнее. К чужим вагонам, конечно, подходить нельзя, но увидеть можно. Посмотри на двери. Порожки чистые, а как будет выезжать, порожки грязные. Значит, кто-то выходит, заходит… Спрашивается, кто? Либо кто-то на поезде приезжает. Либо кто-то там.

– В жизни не поверю, что, если б кто-то там и был, ты бы не засек. Вижу, человек не глупый. Площадь-то маленькая, еда, электричество есть, а если генератор врубят, слышно будет. Видел кто-то из караульных?

– Видеть не видели, а слышать слышали. Но редко. Бывает иногда, в основном в сентябре, доносятся оттуда какие-то голоса. Слов не разобрать, даже, на каком языке говорят, непонятно. Но такое ощущение, что то ли молятся, то ли поют, но не долго это продолжается, час-полтора где-то. Потом опять затихает. Всегда первого сентября.

– Ничего, послушаем. Хотя до первого сентября еще три месяца.

Перлов усмехнулся и добавил:

– Совет тебе. Тут из птиц только во́роны летают, да и те редко. Но, если увидишь, не смотри за ним. Они это не любят. Будешь смотреть, он вокруг тебя полетает минутки две, а потом раз, крылья сложит и прямо как ястреб тебе в глаз…

Таких баек Верьмеев наслушался много и на них не реагировал, хотя внезапно вспомнил полковника Шолохова и его стеклянный глаз. Стало немного не по себе, но волновало его совсем другое. Уж слишком откровенно Перлов рассказывал странные вещи совершенно постороннему человеку. Быстрая дружба кончается долгой враждой, это любой офицер знает, а тут Перлов тайн разных наговорил…

– Думаешь, дурак, что я тебе все это рассказываю? – внезапно усмехнулся Перлов. – А что ты мне сделаешь? Ну, рапорт напишешь? Разжаловать меня все равно некуда, и отсюда не заберут, на мое место некого ставить. Тебя почти полгода искали, а на мое место вообще никого не найти. Так что мотай на ус, майор.

– Ты, небось, до этого полковником был?

– Бери выше, – ответил Перлов и, допив чай, медленно пошел в сторону казармы.

Глава 4. За забором

Прошло две недели, как Верьмеев исполнял роль начальника гарнизона. Он изучил личные дела всех и убедился в том, что Перлов не врал. Действительно, все бойцы были из детских домов, все страдали легкой формой олигофрении.

Перлов к откровенному разговору больше не возвращался, их отношения были чисто служебными. Как подчиненный Перлов проявил себя очень неплохо, нарушений не допускал. Когда Верьмеев ехал сюда, думал, что начнет всех жестко дрючить, но в итоге не дрючил никого и ничего не менял. Да, были у солдат и мелкие косяки, но в целом их службой он был доволен. Все проходило штатно, хотя напряженность присутствовала. Ничего не происходило, и это с каждым разом все больше напрягало. Вы попробуйте пожить в лесу, охраняя хорошо укрепленный объект, где ничего не происходит, но который нужно очень тщательно охранять.

Майор постепенно понимал, что неспроста набрали сюда детдомовских олигофренов. И вовсе не потому что их никто не хватится, а потому что они не в состоянии поставить вопрос: «А что там за забором?» Но Верьмеев-то олигофреном не был, он такой вопрос ставил, но ответа не получал.

За две недели он как хороший начальник изучил все бумаги, хранящиеся в штабе, но ни на миллиметр не приблизился к пониманию. Больше всего его, конечно, интересовало личное дело Перлова, но ничего интересного он там не нашел. Оно явно было сильно подчищено. Всего две странички о том, что направлен на службу, и все. Остальное же представляло из себя ссылки на какие-то архивы, в которые все равно никому и никогда не забраться.

То же самое было и с прапорщиком. Кстати, что еще удивительное, все данные были только за последние два года. О том, что было раньше, узнать невозможно, хотя часть здесь стояла не один десяток лет, чтобы это понять и военным не нужно быть. В подсобке находились еще лозунги с фамилиями Брежнева и Сталина, а также плакаты довоенного времени. Верьмеев пытался наладить с прапорщиком контакт, но тот все больше молчал и на любой вопрос отвечал односложно: «Все пустое…»

Единственный немного странный случай произошел с ним где-то через неделю. Контрольно-следовая полоса по инструкции должна вспахиваться ежедневно, сразу после утреннего развода. И Верьмеев всегда лично контролировал этот процесс. И вот однажды, когда он вместе с двумя солдатами выполнял стандартную работу, прямо перед ним образовался ворон. Он появился откуда-то сверху, сел на землю метрах в трех от Верьмеева. Майор с солдатами остановился. Ворон внимательно рассматривал Верьмеева. Майор, понятное дело, видел воронов не редко, но этот был слишком крупным и взгляд у него был слишком уж осмысленным, а на лапе – небольшой кусочек красной ткани. Интересно… Взгляд настолько поразил майора, что он даже заговорил с ним:

– Здравия желаю. Я майор, нынешний начальник караула.

– Кар! – громко крикнул ворон и очень быстро улетел.

Стоящие сзади солдаты могли бы и засмеяться, но, судя по всему, не поняли, что произошло, и продолжили работу.

Вечером Верьмеев зашел к Перлову. Тот все свободное время проводил за чтением. Притом читал он исключительно книги по географии. И на этот раз на столе лежала книга воспоминаний какого-то советского полярника.

– Я сегодня ворона видел на контрольно-следовой полосе.

– Их здесь много летает, я же говорил.

– У него на лапе была какая-то красная повязка.

– Повезло, этот неагрессивный. Просто посмотрел и улетел, да?

– Да. Повязка откуда?

Перлов пожал плечами.

– Может, орнитологи. Я слышал, вороны могут тысячи километров пролетать. Может, его отметили где-нибудь на Урале, а он сюда прилетел.

Верьмеев недоверчиво посмотрел на Перлова.

– Слушай, мне кажется, ты что-то не договариваешь.

– Не договариваю, – кивнул Перлов. – Потому что если договорю, то ты первый рапорт на меня напишешь, что у меня психические отклонения. Я, конечно, задолбался здесь сидеть, но тут, на природе с пловом и лагманчиком мне комфортней, чем в дурдоме на галоперидоле, поэтому всему свое время.

– Хорошо ты про меня думаешь.

– Пойми, это не из неуважения. Тут место такое, самому надо разбираться. Мне совсем не надо, чтобы ты смотрел на меня, как на помешанного. Поэтому сам разбирайся, чтоб до нужной кондиции дойти. И я тоже сам разбирался.

Но разбираться было некогда. Это только казалось, что в такой забытой Богом части делать нечего. Верьмеев всегда найдет себе работу: проверка внешнего и внутреннего периметра, покраска забора, проверка безопасности. И если все делать тщательно, с душой, как это делал он, то и суток не хватит на все. А с утра опять новая проверка.

Между тем подходило 21 число, когда должен был прибыть поезд. Накануне была получена соответствующая радиограмма. Жесткий, почти металлический голос заявил: «Ориентировочное время прибытия – 10:00». Согласно приказу, ровно за час до этого момента должны были быть сняты все посты и выставлены ровно через час после убытия поезда. Зачем – не объяснялось. Вероятно, для того, чтобы никто не увидел, что же происходит за забором. А что-то явно происходило. И поезд действительно прибыл минута в минуту. Перлов пошел его встречать к КПП, к шлагбауму, Верьмеев остался на месте.