Клим Руднев – Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов (страница 17)

Феофан присвистнул.

— Вот тебе и Оракулы, не стали даже следы прятать. Оно и понятно — никто не стал бы в этом разбираться». Они даже не потрудились осмотреть место.

— Или им было приказано не замечать очевидного, — ответил я.

Я подошел к тому месту, где, судя по схеме, стоял Оплеткин в момент взрыва. Закрыл глаза. Попытался вызвать способность, которая помогла мне в тюрьме. «Следы истины». И она откликнулась.

Перед моим мысленным взором пространство начало окрашиваться в разные цвета. Пол цеха покрылся сетью тусклых, размытых линий — следов сотен людей, проходивших здесь. Но одна линия выделялась. Она была яркой, пульсирующей, цвета запекшейся крови. Она начиналась от того места, где стоял я, и тянулась через цех к выходу.

— Туда, — я открыл глаза и указал направление.

Мы двинулись по следу. Он вел нас через лабиринт цехов, мимо огромных паровых прессов, мимо чанов с расплавленным металлом, мимо рабочих, которые провожали нас удивленными взглядами. След становился все ярче. Человек, который оставил его, был здесь. Он стоял, смотрел на свою работу, а потом ушел.

Мы вышли в дальний конец цеха, туда, где громоздились штабеля металлических болванок. И тут я увидел его. Человек в черном, который стоял у неприметной двери, ведущей на задний двор. Он обернулся. Наши взгляды встретились. И в следующую секунду он бросился бежать.

— Стоять! Сыскное управление! — крикнул Илья, выхватывая револьвер.

Мы бросились в погоню. Я бежал, перепрыгивая через какие-то трубы и ящики, чувствуя, как адреналин хлещет в кровь. Вот он, убийца Оплеткина! Вот ключ к разгадке!

Но когда мы выскочили в следующий цех, путь нам преградили. Десятка два рабочих, вооруженных арматурой, гаечными ключами и ломами. Они стояли плотной стеной, и вид у них был самый решительный.

— А ну стой, ваше благородие! — рявкнул здоровенный детина в прожженном фартуке. — Дальше хода нет!

— Сыскное управление! — Илья поднял значок. — Именем императора, расступиться!

Рабочие заколебались, но не двинулись с места. И тут из-за их спин вышел человек. Высокий, грузный, в дорогом, но неброском костюме. У него было тяжелое, властное лицо с глубоко посаженными глазами и седеющая борода. Я сразу узнал его. Савелий Авраамович Мительсон. Отец убитой Аглаи. Человек, который мечтал увидеть меня на виселице.

— Не стоит беспокоиться, господа, — произнес он ледяным тоном. — Я сам разберусь с Сыскным управлением. А вы, — он обвел взглядом рабочих, — делайте то, что я приказал.

Рабочие, воодушевленные поддержкой хозяина, двинулись на нас. Я успел заметить, как Илья взмахнул револьвером, но тут же получил удар ломом по руке. Феофан попытался прикрыть меня сбоку, но его просто сгребли в охапку. Я дрался. Ярость, копившаяся во мне все эти дни, вырвалась наружу. Я бил, ломал, уворачивался. Но силы были неравны. Последнее, что я увидел — летящий мне в лицо огромный гаечный ключ. А потом — темнота.

Очнулся я от резкого запаха нашатыря. Голова раскалывалась. Я попытался поднять руку, чтобы дотронуться до виска, и не смог. Мои руки были связаны за спиной грубой веревкой. Я висел, подвешенный за запястья к какой-то трубе под потолком. Ноги едва касались пола.

Рядом, в таком же положении, висели Феофан и Илья. Феофан был в сознании, но молчал, мрачно глядя перед собой. Илья все еще был без чувств. Из рассеченной брови у него сочилась кровь.

Мы находились в огромном помещении, похожем на промышленную печь. Кирпичные стены, закопченный потолок, решетки на полу, под которыми тускло светились угли. Промышленная сушилка для угля. Я читал о таких. Если ее включить, температура здесь поднимется до нескольких сотен градусов. Мы испечемся заживо.

— Очнулся, ублюдок? — раздался голос.

Из тени вышел Савелий Мительсон. Он был без пиджака, в одной рубашке, рукава которой были закатаны по локоть. В руке он держал толстую трость с металлическим набалдашником. Его глаза горели холодной, расчетливой яростью.

— Ты думал, что сможешь избежать правосудия? — он подошел ближе. — Думал, что Оракулы тебя защитят? Что Сыскное управление тебя отмажет? Ты убил мою дочь! Мою единственную дочь, Аглаю! Ты, грязный, ничтожный червь, который возомнил себя человеком!

— Я не убивал ее, — прохрипел я. Говорить было трудно, во рту пересохло.

— Не убивал? — Мительсон расхохотался. Это был страшный, лающий смех. — А кто же тогда? Кто задушил ее, а потом украл бриллиантовое колье — фамильную драгоценность, которая передавалась в нашей семье из поколения в поколение? Ты не только убийца, ты еще и вор!

— Я… ничего… не крал, — выдавил я.

Удар тростью пришелся мне по ребрам. Я согнулся, насколько позволяли путы, закашлялся. Боль была адской.

— Врешь! — прошипел Мительсон. — Оракулы видели твою вину. Твоя Печать — лучшее тому доказательство. Но я хочу услышать это от тебя. Где колье? Скажи, и я подарю тебе быструю смерть. Не скажешь — ты и твои друзья будете умирать медленно и мучительно. Я включу сушилку на малую мощность. Вы будете жариться несколько часов, пока ваша кожа не начнет лопаться, а кровь — закипать в жилах.

Он ударил снова. На этот раз по ногам. Я стиснул зубы, чтобы не закричать.

— Я не убивал вашу дочь, — повторил я. — И я не брал колье. Меня подставили. Вы верите слепцам, которые называют себя всевидящими, но не хотите видеть правду, которая лежит у вас под носом.

— Правду? — Мительсон приблизил свое лицо к моему. От него пахло дорогим табаком и безумием. — Какую правду?

И тут я почувствовал, как внутри меня что-то открывается. Словно шлюз, сдерживавший поток, рухнул. Способность, которая спала с момента моего появления в этом мире, проснулась и шагнула на новый уровень. Я видел не просто «следы лжи». Я мог видеть прошлое. Прошлое того, кто стоял передо мной.

«Взгляд памяти». Так назвала это Система в моей голове.

Я поднял глаза на Мительсона. И мир вокруг меня исчез.

Я увидел его молодым. Одержимым, амбициозным. Он стоит у подножия первой доменной печи, построенной на его заводе. Вокруг бушует пламя, рабочие снуют, как муравьи. Мительсон смотрит на огонь и улыбается. Он знает, что станет королем металла.

Я увидел его жену. Красивую, черноволосую женщину с печальными глазами. Она держит на руках младенца. «Это Аглая, Савелий. Наша дочь. Посмотри, какая она красивая». Мительсон берет ребенка на руки, и в его глазах впервые появляется что-то, кроме жажды наживы. Любовь.

Я увидел, как его жена умирает от чахотки. Как он держит ее за руку в последние минуты. «Береги нашу дочь, Савелий. Обещай мне». «Обещаю», — шепчет он, и слезы текут по его щекам.

Я увидел, как он балует Аглаю. Как покупает ей лучшие игрушки, нанимает лучших учителей. Как выписывает репетитора — молодого инженера Кирилла. Как смотрит на свою дочь, которая расцветает, как редкий цветок, и боится за нее больше всего на свете.

А потом я увидел ее тело. Распростертое на полу. И его крик. Крик, от которого у меня кровь застыла в жилах.

Я вернулся в реальность. Мительсон все еще стоял передо мной, занеся трость для нового удара.

— Вы были на заседании Промышленного совета, когда это случилось, — тихо сказал я.

Трость замерла в воздухе.

— Что?

— В тот день, когда убили Аглаю, вы были на заседании Промышленного совета у министра финансов. Вы спорили о пошлинах на чугун. Вы вернулись домой поздно вечером. Вас встретил дворецкий. Он был бледен. Он сказал: «Барин, беда…».

— Откуда… откуда ты знаешь? — Голос Мительсона дрогнул.

— Вы бросились в ее комнату, — продолжал я. — Дверь была открыта. Она лежала на ковре. Вы схватили ее на руки, пытались привести в чувство. Но она была уже мертва. Вы кричали. Вы звали ее по имени. «Аглая! Аглая, открой глаза! Посмотри на папу!»

— Замолчи! — взревел Мительсон. Его лицо исказилось от боли и ужаса.

— Вы не хотели верить, что ее больше нет. Вы сидели с ней до утра. Держали ее за руку и разговаривали. Вы рассказывали ей о том, как впервые взяли ее на руки. Как она сделала первый шаг. Как сказала первое слово. Вы просидели так всю ночь. А наутро пришли Оракулы и сказали, что виновен Кирилл.

Трость выпала из его рук и со стуком покатилась по полу. Савелий Мительсон смотрел на меня с таким выражением, будто увидел призрака.

— Никто… никто не знал этого. Я никому не рассказывал. Даже следователям. Откуда ты…

— Я вижу правду, Савелий Авраамович, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Настоящую правду. Не ту, которую вам продали Оракулы. Ваша дочь любила Кирилла… меня. Но я не отвечал ей взаимностью. Я был увлечен наукой. И ваша дочь тоже. Только как в этом признаться? В высшем свете это не приветствуется. Мы были близки с ней, но мы были друзьями, единомышленниками.

Мительсон молчал. Его нижняя губа дрожала.

— Аглая была очень талантлива. Пожалуй, даже гениальна. Ее вычисления были точными, остроумными. Она не решала уравнения, она, не знаю, словно музыку писала или стихи в виде формул. В общем, ваша дочь не хотела замуж, она хотела в университет…

— Зачем ты мне это говоришь? — прошептал Мительсон. — Зачем ты мучаешь меня?

— Я не мучаю вас. Я хочу, чтобы вы увидели правду. Я не убивал вашу дочь. Меня подставили. И колье украл не я. Его взял тот, кто убил Аглаю. Чтобы запутать следы. Я найду его. Я обещаю вам. Я найду настоящего убийцу и верну вам колье. Но для этого вы должны отпустить нас.