Клиффорд Саймак – Млечный путь № 1 2018 (страница 19)
Тем более, что сейчас трупы усеивали мирную немецкую улицу. Похоже, этот старый профессор попросту сошел с ума от жары. Такое бывает. Жара странно действует на людей.
– Положите штуцер, фон Лаубе, – обратился один из полицейских к старику. – Положите штуцер. Мы гарантируем вам жизнь.
Старик продолжал улыбаться странной виноватой улыбкой.
– Знаете, а ведь папа Дитрих меня даже любил, – признался он негромким, почти что шепчущим голосом, и полицейским пришлось вслушиваться в его медленную речь. – Да-да, он был неплохим отцом, уж поверьте. Он катал меня на плечах, возил на рыбалку, играл со мной в футбол… Да-да, многие мальчишки мечтают о таком отце. Но скажите, чего стоило все это, если он, возможно, командовал теми… теми… кто стрелял над оврагом? Над тем самым оврагом…
Полицейские недоуменно переглянулись. Старик был явно сумасшедший. С ним нужно осторожно, у психов мозги работают не так, как у обычных людей. А этот вон сколько народу перестрелял!
– Я только хотел немного сравнять счет… – маленький Меир улыбнулся. Он увидел, что за спиной полицейских появились двое: высокая стройная женщина с пепельными волосами и ласковым выражением печальных глаз, и черноволосый кареглазый мужчина в форме советского офицера. Женщина кивнула ему и что-то сказала. Меир кивнул ей в ответ.
Полицейские не успели ничего сделать: старый профессор прижал дуло штуцера к подбородку и быстро нажал на курок.
Меир означает – излучающий свет…
Александр КРАМЕР
ПРОВИНЦИАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
Некий индивид, так и оставшийся по сегодняшний день инкогнито, снял однажды в аренду на центральной площади районного города N часть нижнего этажа небольшого, но превосходного особняка, принадлежавшего в достопамятные времена купцу первой гильдии Голомазову (по-местному «дом Голомазова»); а до этого, из-за немыслимой стоимости аренды, дом пустовал, и громадные, выходящие на площадь венецианские окна с фронтонами, тимпаны которых были заполнены тритонами и сатирами, играющими на всяческих музыкальных инструментах, производили, особенно по вечерам, когда вся площадь загоралась яркими люминесцентными красками, исключительно неприятное впечатление.
Сразу после того как слух об аренде распространился по городу, у дверей помещения стал по временам появляться карлик с длинной черной косой, одетый в алый ливрейный фрак, на венецианском окне, принадлежащем арендуемой части помещения, повисла плотная малиновая штора, и из-за шторы, чуть только спускались сумерки, стала доноситься громкая фривольная музыка. Между тем, кроме ливрейного карлика, в помещение с парадного входа долгое время больше никто не входил и не выходил, необычайно дразня этим воображение местной публики.
Так продолжалось до тех самых пор, пока разочарование и связанное с ним раздражение обывателей почти достигло своего апогея. Тогда в один распрекрасный вечер, ближе к полуночи, над дверью внезапно загорелся ярко-красный фонарь, а над фронтоном вспыхнула кошмарная карминная надпись: «Дом терпимости».
В это время народу на площади находилось уже совсем мало, и он весь от удивления так и остолбенел; а так как подобная деятельность законом категорически запрещалась и ничего подобного в городе даже представить себе было нельзя, то уже через четверть часа, несмотря на позднее время, возле парадного входа появились стражи порядка и стали требовательно бить в дверь кулаками. Дверь немедленно распахнулась, и карлик услужливо проводил явившихся через пустую гостиную в дальнюю, тоже совершенно пустую, комнату. Здесь их уже ожидал представитель известнейшей адвокатской конторы, популярно объяснивший порядкоблюстителям, что никаких совершенно законов арендатор не нарушает, вывески подобного содержания законом не запрещены, а потому он просит всех посторонних помещение покинуть немедленно, так как это они в данном случае нарушают закон о неприкосновенности жилища. После чего посланцы Фемиды с кислыми физиономиями удалились.
В продолжение вечернего происшествия, на следующий же день, в дополнение к вывеске над фронтоном, по бокам венецианского окна, появились еще целых две доски с ужасными надписями: «Дом свиданий» и «Дом публичный». Все три надписи тем же вечером загорелись разными яркими красками, и из окна продолжала раздаваться все та же веселая музычка. А восторг многочисленной публики на площади в этот вечер описать невозможно.
Вслед за этим, по вечерам к скандальному дому стали поодиночке и группами приходить пьяная матросня (в степном городе, где не то что порта, речки порядочной не было!), неизвестно откуда явившиеся крестьяне в лаптях и онучах, разночинцы начала прошлого века, а также немногочисленные представительные мужчины в визитках и фраках, подъезжавшие в колясках и кабриолетах.
Мужчины входили в скандальный дом и, странным образом, больше оттуда не появлялись. Даже те любопытные, которые стали было ожидать их на заднем крыльце, ничего интересного узнать для себя не сумели. Посетители исчезали – и все. Может, в доме подземный ход был, может, еще как… но только об этом и сегодня ничего не известно. По крайней мере, обнаружить что-либо такое, что смогло бы странное их исчезновение объяснить, не смогли и потом. А наведавшийся еще раз, но уже мирно, страж порядка, увидел, к немалому своему удивлению, все то же абсолютно пустое, безукоризненно чистое помещение и юриста с трубкой, сидящего в дальней комнате верхом на стареньком венском стуле.
Между тем, все раритетные личности через непродолжительное время исчезли. Их сменили студенты и работяги в джинсах и «хаки», вполне приличные господа среднего возраста, а также, роскошно и модно одетая мужская элита на «мерседесах», «ягуарах» и «порше», которых у настежь открытых дверей уже ждал любезный и предупредительный карлик, а из окна теперь доносились не разбитные мелодийки, а приятный шансон.
Теперь вечерами центральную площадь регулярно заполняли толпы народа, тем более что погода стояла замечательная, весенняя, и мужчины могли, в дополнение к происходящим событиям, насладиться видом чудесно одетых и особенно привлекательных в ожидательном настроении особ женского пола и, разумеется, попытаться завести на почве происходящего какое-нибудь подающее надежды знакомство. Еще можно было прибиться к какой-нибудь группке и поспорить о том, что будет происходить в доме дальше. А еще… В общем, жизнь в городке оживилась, и со скукой и провинциальным однообразием было покончено.
А еще через какое-то время, к восторгу теперь уже несметного сборища любопытствующих, малиновая штора на венецианском окне наконец раздернулась, и открылся за ней будуар провинциальной кокотки, в котором непринужденно расхаживала огромная черная обезьяна, наряженная соответствующим образом. Можете себе представить реакцию площади!..
Когда и на следующий вечер история повторилась, к дому спешно подъехали председатель «Общества защиты животных», представительница от партии «зеленых», представитель от местной парламентской оппозиции и опять-таки стражи порядка. На этот раз адвокат встретил депутацию непосредственно в будуаре, непосредственно перед окном с обезьяною на руках (или в объятиях), что еще больше развеселило народ на площади и разозлило представительную делегацию – как это следовало из гневных жестов и мимики оппозиционера и решительных поз всех явившихся. Все это со стороны, поскольку звука из-за окна слышно не было, очень сильно напоминало немое кино.
Тем временем обезьяна, не покидая объятий юриста, стала очень эротично вытягивать губы в сторону непрошенных визитеров и призывно манить их рукой, отчего у «зеленой» дамы лицо мгновенно пошло багровыми пятнами, а стражи порядка стали ужасно гримасничать, пытаясь сдержать приступ смеха. Один только председатель, храня ледяное спокойствие, стал жестко и требовательно выговаривать что-то там адвокату, периодически ударяя перед собою внушительной буковой тростью.
Вот только никакой такой схватки или хотя бы полемики, к сожалению зрителей, между сторонами не вышло. Не успела «зеленая» дама вслед за председателем начать свою гневную речь, как адвокат, не спуская с рук человекообразной подруги, прервал ее резко и сказал рьяным блюстителям нравственности что-то такое (что, из-за стекла, к величайшему сожалению, невозможно было расслышать), что заставило всех нежеланных гостей одновременно, давясь и толкаясь на выходе, выскочить вон и в мгновение ока скрыться из глаз онемевшей публики. После чего малиновые шторы неожиданно задернулись, свет в гостиной погас и музыка прекратилась.
На другой день, так же внезапно, как и началось, все закончилось. Утром дом снова стоял совершенно пустой, с голыми окнами и замкнутыми дверями. Так и стоит до сих пор.
Местные дошлые аналитики расценивают произошедшее как проделку недобросовестных(?) конкурентов, потому что с тех пор дом утратил свое исконное имя, и теперь местные жители особняк Голомазова иначе, как «домом терпимости», не называют.
А кому, скажите, и под какое такое дело или мероприятие можно сдать помещение с подобным названием и репутацией?
На короткий срок оживление, царившее в последнее время в городе N, сменилось разочарованием и даже легким унынием. Те, кто еще вчера с наступлением сумерек спешили на центральную площадь, теперь, пригорюнись, сидели дома. Даже так было, что по вечерам площадь вообще практически пустовала, вводя в убытки хозяев немногочисленных питейных и развлекательных заведений, однако, порядком нажившихся перед этим на всеобщем веселье.