Клиффорд Саймак – Млечный путь № 1 2018 (страница 21)
Кроме короны, ничего на нем не было, однако холода царь не испытывал. Ночной ветер, несущий запахи хвои, чабреца и морской соли, был даже приятен. Прежде, чем прийти сюда, царь пил вино, сладкое и пряное, пил много, и был разгорячен и возбужден. Он находился в горной долине, напоминающей чашу. Горы, поросшие соснами, туей и можжевельником, закрывали от него море. Жилища людей остались далеко, далеко внизу. Он поднимался сюда долго, правда, приходилось останавливаться, принимая подношения от тех, кто вышел поклониться царю, избранному благословить новый урожай. Он пил, объедался, смеялся и шел туда, где его должны были встретить они. Его свита. Его менады.
Об их приближении возвестили голоса. Со всех сторон долины стали слышаться крики. Нет, вопли, вырастающие в нестройный хор.
– Дииииииииио! – кричали они. – Дио!
И он тоже призывно закричал.
«Дионис», – подсказала ему память, но это была чужая память и слово чужое. Женщины шли в горы радеть Дио, матери богов, и он был единственным мужчиной, допущенным на этот праздник. И он выступил вперед, гордо и победоносно.
Потом они появились. В темноте он не различал, сколько их. Много? Много. Одеждой им служили звериные шкуры, и он чувствовал запах крови, потому что шкуры были только что содраны. Никто не должен был вставать на пути менад, и они убивали всех, кто им попадался, будь то волк, кабан или робкая лань. Убивали, разрывали плоть на куски, и ели сырым дымящееся мясо, а шкуры набрасывали на себя. Таким они предстали перед царем – страшные, перемазанные кровью. И в руках у них были тирсы.
Тирсы?
Жезлы, увитые виноградными лозами, подсказала чужая память.
Лозы там были. Но под ними скрывались копья.
И тогда он понял.
Он бежал и бежал. Вопли отдавались отовсюду. В какую бы сторону он ни метнулся, из тьмы возникали чудовища – лохматые, грязные, воняющие кровью и потом. И вооруженные.
Сил становилось всем меньше, проклятая корона мешала, но он все еще цеплялся за последнюю надежду. Там, за горами – море. Если он сумеет выбраться из долины – ловушки, то бросится со скалы. Утонуть будет лучше, чем попасть в руки к этим… озверелым…
Когда трава под ногами сменилась камнями, он остановился на миг, чтобы перевести дыхание. Наконец он нашел выход. Только бы добраться по тропе до перевала.
Но камни на тропе были остры, а он был бос. Каждый шаг причинял боль. Ступни кровоточили. Он замедлил бег. Заковылял. Потом опустился на колени. Пополз.
И тут они настигли его.
То, что творилось с ним в последующие часы, было неописуемым, нескончаемым кошмаром. Нет – от кошмара можно проснуться, он же был в сознании, и мог лишь молить богов, чтобы позволили ему впасть в забытье и не чувствовать этого ужаса. Но боги были глухи, равно как и его мучительницы. Он умолял, он плакал, но его продолжали избивать лозами, резать остриями копий, и вливать, вливать в него возбуждающе зелье. Многие на его месте были бы уже ни на что не годны, но он был силен, он был лучшим среди лучших, только таких выбирали в Цари вина. И только так можно было дать земле плодородие. И они наваливались на него, снова и снова, подбадривали друг дружку гнусными непристойностями, когда он, плача и скуля, вновь доказывал свою готовность. Чем больше всадниц проскачет на этом жеребце, тем богаче будет урожай, это все знают.
Настал, однако, миг, когда он больше не мог удовлетворять их. Он лежал на земле, в грязи, крови, слизи, собственном семени. Урожай обещал быть хорошим, и пора было завершать обряд. Старшая из менад, седая горбатая старуха, чьи руки были покрыты татуировками, подняла копье.
Он закрыл глаза, готовясь принять последний удар. Тогда все кончится.
Но он ошибся. Удар пришелся не в сердце, а между ног. Боль, которую он чувствовал прежде, была лишь тенью постигшей его теперь. Оказывается, он еще мог кричать…
Старуха с радостным карканьем подняла отсеченный кусок плоти – жалкий, отработавший свое, но годный для приношения храму.
Кровь хлестала из раны, заливала его живот и ноги, впитывалась в землю. И это вызвало новый приступ священного восторга, вакхического веселья. С радостным воем они бросились на жертву, разрывая на части, вгрызаясь в трепещущую плоть.
До последнего мгновения он был в сознании.
– Мне всегда казалось, – произнес главный менеджер, – что сценарист рекламы «Лабриса» внимательно читал зюскиндовского «Парфюмера». И нам просто не показывают последнюю сцену, где надышавшаяся феромонами толпа разрывает героя на части.
– Умничаешь много, – сказала женщина, создавшая все программы по которым работал «Тайм-трэвел». – Я для чего тебя держу? Мордой отсвечивать. Подобная клиентура ведется на мужиков твоей фактуры. Читал ли он Лермонтова? Ты еще бы спросил, читал ли он Еврипида.
– Ах, да, – спохватился менеджер, – может, все же, стоило вызвать врача? Он же еле ноги волочил, когда уходил.
– Ничего, его предупреждали. Открытым текстом. Выбрал бы бал или парад – был бы сейчас, как огурчик. Да и не будет с ним ничего. Переживет.
– Но, Людмила Терентьевна, а если он напишет рекламацию или в суд подаст?
– Никто не подавал же. А если и подаст… Юридически мы защищены, он все подписал. Физически он не пострадал. А моральный ущерб… Ну, пусть расскажет в суде про этот моральный ущерб во всех подробностях. Жалко тебе его? Любая женщина живет в такой картине мира постоянно, и умеет с этим справляться. – Она посмотрела в окно, в сторону парковки, куда сгорбившись, брел недавний клиент. – Слабак.
Миниатюры
Мария фон ЮСЕФССОН
ПРОЩЕНИЕ
Бюргер был уже достопочтенным господином в возрасте, имел небольшое фотоателье в Мюнхене, жену и двоих взрослых сыновей. Жизнь его была спокойной, размеренной и сытой. Сыновья готовились к поступлению в институт – они были близнецами – жена все никак не могла решить: разводиться ей с Бюргером или нет, а собака так и не научилась приносить ему утром газету в кровать…
Это случилось в промозглом феврале 75-го. Он – заснул. Ему снился Суд. Впереди на возвышении сидел Судья: мрачный, огромный и угловатый. По правую руку от судьи сидел какой-то светлолицый человек с крыльями за спиной и свечением над головой, а по левую… Командир его карательной бригады, в которую он входил во время войны. У командира бригады теперь были рога на голове, а вместо стоп – копыта. «Все по канонам, как по книжке», – подумал Бюргер и ухмыльнулся, довольный остротой своей мысли и начитанностью.
А между тем Суд уже начался.
– Введите всех жертв подсудимого! – взревел Судья
И Бюргер увидел огромную толпу людей. Там были женщины, мужчины, старики, дети… Очень много детей. И самое страшное было то, что Бюргер их узнал. Да. Это были все, кого он убил во время войны. И это был его Суд – он теперь это понял. Его судили.
– Что будем с ним делать? Решение, естественно, буду принимать я – и только я – но, ради приличия, могу и ваши предложения выслушать.
Сказав это, Судья повернулся по очереди, сначала к Светлому, потом к командиру бригады Бюргера, который, по-видимому, к тому времени уже успел стать настоящим чертом. Или он всегда им был?
– Я предлагаю внезапную остановку сердца. Раз – и все… – Черт сладко зажмурился и даже замурлыкал. Придумывать сценарии смертей было для него любимым хобби.
– Думаю, дать возможность самому осознать, что он наделал… – Светлый задумался и заскучал.
– Нет, это все не то… Умирать ему еще рано, но отбывать наказание, ткскзть, пора уже сейчас, после смерти на него у непарнокопытных – он указал рукой на черта – другие планы…
Судья внимательно посмотрел на Бюргера, посчитал что-то в уме, чиркнул быстро закорючку в блокноте – потом оглядел толпу жертв подсудимого…
– Есть идея выбрать одного из вас проводником наказания, который будет являться подсудимому во сне каждую ночь, пока… Пока все вы его не простите. Так что, может быть, придется это делать вечно. Есть волонтеры?
Толпа людей стояла молча, потом начала постепенно гудеть – и наконец из нее вышла маленькая девочка – очень хорошенькая. За спиной у девочки стояла молодая женщина, по-видимому, ее мать.
– Я хочу. Можно?
– Конечно, можно! Как тебя зовут, малышка?
– Леся. Мне было 4 года, когда он меня застрелил в упор, вместе с мамой. Мы плакали, а он смеялся. Мою маленькую сестру мама отдала бабушке, ей удалось убежать с ней в лес. Сестра сейчас жива, у нее все хорошо. Он и их хотел убить, целился им в спины, но, почему-то, не спустил курок…
Мать гладила девочку по голове и шептала что-то ей на ухо.
– Не волнуйся, мамочка, я справлюсь. – ответила девочка. – Когда начинаем? – решительности девочки мог позавидовать любой главнокомандующий.
– Ну, раз так, то приступай немедленно! – судья улыбнулся девочке и стукнул своим молоточком по столу. – Так тому и быть! – рявкнул он, обращаясь ко всем присутствующим.
Суд постепенно превратился в какой-то пестрый комок, который кто-то быстро комкал, потом стало темно – а потом Бюргер проснулся.
Он лежал в больничной палате. Врач задавал какие-то вопросы, помнит ли он свое имя и кто он такой – да, он помнил. Он ответил. Оказалось, что он неделю назад упал в обморок, и с тех пор пребывал где-то между жизнью и смертью.
Жена плакала, дети балагурили, подшучивали над отцом, все как-то оживились – и Бюргер совсем забыл про свой сон. Напрочь. Ну – мало ли что может присниться? Ему иногда такая чушь снилась, что помнить все это было совершенно бессмысленно.