Клиффорд Саймак – Млечный путь № 1 2018 (страница 17)

Лаубе ходил по комнате, меряя ее шагами справа налево, потом по диагонали, потом опять справа налево. Он мотался, как маятник, не в силах остановиться. Нервы были натянуты, как скрипичные струны, и звенели от жары, которая водила по ним своим душным смычком. Лаубе боялся лечь спать – сны измучили его вконец.

– Но так ведь тоже нельзя! – сказал он сам себе и вздрогнул от собственного голоса. – Тьфу! Скоро от тени своей шарахаться начну!

Он пошел на кухню, достал коньяк из буфета – графин стоял уже давно, дожидаясь редких гостей, сам Лаубе практически не пил, он даже не добавлял коньяк в кофе. Но на этот раз щедро плеснул коричневую жидкость в стакан и быстро выпил, так же, как пил сердечные капли – опрокинув содержимое стакана в раскрытый рот, не смакуя букет, не впитывая в себя аромат дорогого элитного напитка. Коньяк на этот раз был не удовольствием, а всего лишь снотворным.

Алкоголь помог – Лаубе провалился в сон, стоило ему только прилечь. В его сне шуршала лесными ветками ночь, и луна лениво выглядывала из-за облаков…

Унылая колонна медленно тянулась через ночную мглу, шаркала ногами по плотно утоптанной тропинке, ведущей через лес к недалекому обрыву. Лунный не прожаренный блин, тускло разливающий сияние с хмурящегося неба, то вплывал в косматые облака, то выплывал из них. Впереди раздавались выстрелы, иногда видно было яркое, резкое пламя – искусственное, рожденное бензином, а не благородным деревом костра.

Там, впереди расстреливали. Просто и без затей подгоняли к обрыву и стреляли. Родители пытались спасти детей, ставили их за собой, прикрывая телом от пули, а затем вдавливая в податливую массу трупов, лежащих внизу, в овраге. И молились, пока еще могли молиться, пока хоть какая-то тень жизни не меркла в них. Молились, чтобы дети могли выбраться. Это было возможно. Если хватит сил столкнуть с себя труп. Если получится пробраться через гниющую, затягивающую болотистую массу. Если не одолеет ужас и отвращение. Если проклятый лунный блин не выползет в самый ненужный момент из-за облака… Если…

Те, что расстреливали, знали про «если». Поэтому иногда к обрыву подходил человек с огнеметом, и злобная пламенная струя облизывала лежащую внизу груду тел. Чаще всего раздавался только треск плавящегося человеческого жира да горящей одежды. Но иногда можно было услышать и крик. Тогда те, что расстреливали, смеялись, подходили поближе к краю обрыва, а человек с огнеметом еще и еще заливал пламенем тела. Смеющиеся вглядывались вниз, стараясь увидеть того, кто кричал, сгорая заживо.

У детей постарше еще был какой-то шанс. Тень шанса. Призрак шанса. Но он был. Один-два за ночь ухитрялись выбраться из оврага. Проваливаясь по колено в обгоревшие и гниющие трупы, оставив за спиной мертвых родителей, братьев, сестер – выбирались. Чтобы всю оставшуюся жизнь помнить. И ненавидеть.

У младших не было и этого. Но их все равно ставили за спиной, надеясь на милость Господа. Ведь даже волос не упадет с головы человеческой, если на то нет Божьей воли. Так, может, вот сейчас она и проявится, эта воля? Спасет именно этого ребенка…

И малышей вдавливало в трупы, и они лежали, задыхаясь от тяжести и муторных ядовитых испарений. Лежали, пока не приходила рвущая тело огненная смерть.

Броня шаркала вместе со всеми в колонне, спотыкалась, всхлипывала. Ей очень хотелось кричать, биться в истерике, рвать волосы – но было нельзя. И дело вовсе не в полицаях, что охраняли колонну, так же, как и обреченные, уныло шаркая по дороге сапогами. Но она боялась испугать Меира, который уснул у нее на руках. Если уж суждена сыну смерть в эту ночь, то пусть хоть поспит спокойно оставшееся время. И Броня крепче прижимала к себе теплое, разморенное тельце мальчика, будто это была ее единственная защита и опора в сошедшем с ума мире.

Она тоже поставит сына за своей спиной, постарается прикрыть его от пуль. Ну а дальше… дальше ему придется самому выбираться из оврага, полного мертвых тел. Он сильный. Он сможет. Он очень большой мальчик для своего возраста. Броня повторяла себе это снова и снова, целуя светлые пушистые волосы сына.

Когда лунный блин вновь растекся по небесной черной сковороде непропеченным тестом, Броня увидела, что овраг близко. Тех, кто был в колонне первыми, уже ставили к краю. Она прижала головку мальчика к плечу, осторожно пробуждая его от сна. Зашептала горячо в маленькое ухо:

– Меир, малыш, слушай меня, слушай внимательно. Сейчас мы упадем, но ты ничего не бойся, мама тебя защитит. Да. Когда упадем, то ты должен ползти. Ползти до тех пор, пока не выберешься в лес. Меня не жди, ползи сам, ты понял?

Мальчик кивнул и попытался заговорить, но Броня не позволила.

– Меир, нет времени, слушай, – она успокаивающе коснулась губами прохладной детской щечки, с трудом сдержала рыдание. – Слушай, малыш. Ты выберешься в лес, а потом побежишь. Ты будешь бежать так быстро, как только сможешь. Бежать, пока не выбежишь к деревне. Там ты скажешь, что тебя зовут Миша. Запомни, сынок, Миша. Ты потерялся. Ты так скажешь, хорошо?

Меир опять кивнул. Мама говорила странные вещи, но вся жизнь стала какой-то странной и непонятной, и он уже понимал, что нужно просто слушаться маму, а потом она все объяснит. Бывает, что взрослые не могут объяснить все сразу, приходится ждать. Он опять кивнул, чтобы мама успокоилась. Он все сделает, как она сказала.

– Тебя зовут Миша. Ты потерялся, – вновь и вновь повторяла Броня, благословляя светлые волосы сына и его серо-голубые глаза. – Миша. Потерялся.

– Но, мама, я ведь не могу потеряться надолго, – все же возразил Меир.

– Конечно, нет, дорогой! – Броня опять скользнула сухими горячечными губами по личику сына. – Я тебя найду. Обязательно найду. Но чуточку позже. Ты главное не забудь: тебя зовут Миша, и ты потерялся. Это будет как бы наш пароль. Такой знак, который поможет мне тебя найти. Понимаешь?

– Да, мама, – Меир обнял мать за шею, прижался крепко. – Если я скажу, что меня зовут Миша, ты меня быстрее найдешь, так?

– Так, так, – Броня даже улыбнулась сыну – у нее хватило на это сил.

Она продолжала улыбаться, становясь у края оврага и закрывая своим телом сына.

– Миша, потерялся, – шептала она и чувствовала, как мальчик кивает в ответ.

И когда пули вошли в ее хрупкое тело, разрывая его, превращая в кусок мяса, в последнюю секунду она толкнула сына как можно дальше в овраг, подальше от края, и упала сверху, закрывая его от шальной пули, от яростных автоматных очередей, которыми те, кто стрелял, иногда крестили яму.

Гельмут фон Лаубе, бывший профессор истории, уважаемый член университетского сообщества, вскочил с кровати, взвизгивая, как женщина, увидавшая мышь. Он всхлипывал от ужаса и не мог остановиться.

– Это сон, всего лишь сон, – уговаривал он себя. – Страшный сон. Незачем было читать на ночь газеты. И вообще… Нужно есть поменьше жирного. Врачи говорят, что в моем возрасте это вредно. А еще надо бы купить матрац помягче. Старым костям тяжело на жестком. Да-да, тяжело…

Обыденные слова немного успокоили его. Из открытого окна по-прежнему плыли душные волны. А ведь обещали дождь, и он надеялся на облегчение прохлады. Но нет. Наверное, эти жуткие сны из-за такой духоты. Ведь действительно нечем дышать!

Он вспомнил сон и задрожал.

Во сне он опять был маленьким мальчиком. Ночная тьма окутывала его, но он угадывал поблизости движение многих людей. Еще он чувствовал неприятный запах. Так пахло мясо в жару, если слишком долго лежало. Теперь как раз была жара, и мама все время сокрушалась, что все очень быстро портится. Интересно, что же испортилось тут, в ночном лесу?

Иногда сухо трещали выстрелы – ему это напоминало еловые ветки, трещащие в пламени костра, только, конечно, погромче. Женщина с пепельными волосами – мама! – погладила его по голове и толкнула себе за спину. Опять треснули еловые ветки… нет, выстрелы! Женщина толкнула его, и он полетел в глубокую яму, а она упала сверху, буквально вышибив из него дух.

Он чувствовал, как ее тело вдавливает его в пружинящую массу. Попытался вдохнуть – и ядовитые миазмы наполнили легкие, вызывая противную горькую волну тошноты. Жирно пахло гниющим мясом, а еще чем-то горелым, будто подгоревшими на кухне котлетами, но этот мирный домашний запах отчего-то вызывал еще больший ужас, чем гнилая вонь.

– Меня зовут Миша. Я потерялся, – сказал он себе. Кажется, именно это говорила ему женщина перед тем, как столкнуть в яму. – Миша. Потерялся.

И он пополз, проваливаясь в жуткое месиво. Но каждое движение подталкивало его к краю ямы. Подальше от тех, кто трещал выстрелами там, наверху. Он полз, упираясь в гниющую массу тел, его руки цеплялись за горелые кости, покрытые жиром, его тошнило, но он продолжал бормотать:

– Меня зовут Миша. Я потерялся. Мама меня найдет, если я буду говорить, что меня зовут Миша, и я потерялся.

Эти слова были единственным разумным и внятным в окружающем кошмаре, и он ухватился за них, как за спасательный круг. Повторяя их, он полз дальше и дальше. В конце концов его рука наткнулась не на мягкую прогнившую плоть, а на древесные корни, торчащие из земли. Он ухватился за них, вспискивая от облегчения. И тут за спиной полыхнуло жаром. Его волосы поднялись от душной волны. Он рванулся вверх, цепляясь за корни и траву, упираясь ногами в осыпающуюся сухую глину, а за спиной бушевало пламя, и жирные мясные запахи забивали рот и нос, не давая дышать…