Клиффорд Саймак – Млечный путь № 1 2018 (страница 15)

В жару Лаубе всегда спал плохо. Даже в молодости, когда, казалось, стоит только коснуться головой подушки – и сон уже нежно обнимает, нашептывая на ухо сказочные видения. Но даже тогда стоило на город упасть жаре – пропадал сон, и Лаубе лежал в ночной темноте, расплываясь потным пятном на горячих простынях, без сна. Иногда он проваливался в душные кошмары, где всегда были выстрелы, погоня, и ему нужно было бежать без оглядки в неведомое, без надежды и смысла.

Теперь же, когда старость пришла к его порогу, когда она ела и пила с ним, ложилась спать вместо жены, двигая его голову на подушке, стало еще хуже: тяжелые видения перемежались полуобморочными провалами, и не помогала ни холодная вода, ни аспирин, ни даже попытки читать перед сном сборники глупых анекдотов. Все равно приходили странные сны. Удивительно, но даже если это были не кошмары, Лаубе все равно просыпался в холодном поту, долго не мог прийти в себя – сон давил на сознание, будто скальпель, пытающийся вскрыть нарыв, и становилось больно и страшно.

Вот и на этот раз он увидел такой же сон. Он ждал чего-то подобного – с той самой минуты, когда увидел, как столбик в термометре неуклонно ползет вверх.

Ему снилась высокая молодая женщина, и в этом странном сне он называл ее мамой. У нее были изысканно-пепельные волосы, белая до прозрачности кожа, ясные серо-голубые глаза, изящный прямой носик.

– Ты совсем не похожа на еврейку, – сказал мужчина с иссиня-черными блестящими волосами в военной форме. Карие глаза его улыбались, и даже крупный нос с характерной горбинкой не портил красоты продолговатого смуглого лица.

Фон Лаубе присмотрелся повнимательнее к женщине. В ней действительно не было ничего еврейского. Разве что тяжеловатые веки, опушенные светлыми ресницами, широковатые ровные брови, да в глазах какое-то неуловимо-печальное выражение, свойственное евреям и отчего-то цыганам. Может, это из-за того, что и у тех, и у других нет родины?

Вдруг мужчина подхватил его на руки, и фон Лаубе с изумлением обнаружил, что он – совсем малыш, мальчик лет пяти. И этот мальчик смеялся, обнимая за шею мужчину, называл его папой, целовал синеватую гладко выбритую щеку.

– Надо уезжать, Бронечка, – сказал мужчина. – Обязательно надо. Ты же читала, что они вытворяют в Европе. Так то ж Европа! Там они еще пытаются быть культурными. А что они сделают здесь?

– Да куда же мы поедем, Герш? – женщина подхватила ребенка на руки, погладила пушистую светлую головку. – Ни родни, ни знакомых нигде. Куда? Да и ты сам сказал, что я не похожа на еврейку. И наш Меир не похож.

– Это да, сын в тебя пошел, – кивнул мужчина. – Сразу видно – ашкенази. Не то что мы, сефарды. Нас не перепутаешь.

– Ой, вот не надо! – женщина засмеялась. – Сейчас начнешь рассказывать, что род твой прямо от первосвященников Иудеи идет!

– Ну а если и идет? – мужчина тоже засмеялся, обнял женщину, поцеловал маленького Меира в макушку. – Нет, Бронечка, похожи или не похожи, а уезжать надо. Ведь вокруг все знают…

– Так это же соседи! – Броня с изумлением смотрела на мужа. – Соседи, Гершеле!

– Да, соседи, – Герш стал серьезен, черные брови сошлись в строгую и печальную линию. – Бронечка, девочка моя любимая, а кто, по-твоему, помогал тем… в Европе… кто? Не соседи ли? Нет, не говори, что это – там, а мы – тут… – он поднял руку с раскрытой ладонью, словно сразу отмахивался от всех возражений жены. – Люди везде одинаковы, Броня. Я помню, как мать прятала меня в овраге, а вот такие соседи вспарывали перину, думая, что там спрятано золото… Золото! Да у моей матери не было даже золотого обручального кольца! Но они думали, что раз евреи – значит, и золото. А когда не нашли, то убили всех. Ведь получалось, что мы их обманули. Они надеялись на золото, а его не было…

– Но как же жить, Герш? Как жить, если никому не верить? – чистые глаза Брони заплыли слезами. Маленький Меир тоже начал всхлипывать. Он не знал, какая беда приключилась у матери, но раз она плачет – он будет плакать тоже.

– Вытри слезы, милая, – Герш погладил жену по щеке. – Вытри, а то малыш пугается. Нужно уезжать.

– Но у нас мир! – Броня метнулась к столу, схватила газету. – Вот, тут пишут, смотри! Немцы не нападут. У нас дружба с немцами. Вот же, и вот тут тоже пишут…

Она размахивала газетами и искательно заглядывала мужу в глаза, настойчиво требуя его согласия. В газетах ведь не могут писать неправду!

– Пишут, – Герш кивнул. – Но я чувствую… Нужно уезжать…

Проснувшись, Лаубе долго не мог опомниться. В этом сне не было ни выстрелов, ни бегства от неведомой опасности, но что-то в нем тревожило так, что в сердце застряла тупая игла, злобно поворачивающаяся болью при каждом вдохе. Лаубе отсчитывал капли в крошечную хрустальную рюмочку, которую всегда использовал с этой целью – он был очень аккуратен и никогда не изменял привычкам, – и удивлялся своему сну.

Ему снилась еврейская семья – это Лаубе понял. Более того, он сам был евреем, маленьким мальчиком. Может, это отголосок давних времен, когда его отец с гордостью носил форму офицера СС, а маленький Гельмут задирал нос перед всеми мальчишками улицы – ни у кого не было такого отца!

– Бремя вины белого человека, – усмехнулся Лаубе, одним махом опрокидывая в раскрытый рот рюмку с лекарством. – Но я всегда считал, что с евреями третий рейх погорячился, да.

В их семье о евреях говорить было не принято. Нет, все признавали их существование, но старались об этом не говорить. Потому что отец Гельмута фон Лаубе был офицером СС, а всем известно, что СС делали с евреями.

– Я только выполнял приказы, сынок, – объяснял Дитрих фон Лаубе сыну. – Я ведь всего лишь солдат.

И маленький Гельмут сосредоточенно кивал. Солдат должен выполнять приказы. Это правильно. Ну а если командиры ошиблись, то разве виноват солдат?

И все же тема евреев считалась в семье немного неприличной. В доме повешенного не говорят о веревке, ведь правильно?

– Нужно бы как-то поспать, – сказал сам себе Лаубе, отбрасывая все мысли. Думать о странном сне не хотелось. Лучше бы подумать о чем-нибудь хорошем, да и заснуть с этими хорошими мыслями. Глядишь, и приснятся вовсе не евреи.

Лаубе сидел в кресле-качалке и дремал. Книга выскользнула из его пальцев, тихо улеглась на колени, не потревожив спящего. Кресло тихо поскрипывало, едва заметно раскачиваясь, будто убаюкивало. Окна были плотно закрыты шторами, чтобы не впускать в квартиру удушающую жару улицы, резкий запах перегретого асфальта, сердитые трамвайные звонки и непременный невнятный шум города. Но жара все же просачивалась сквозь невидимые щели, обволакивала все, и Лаубе чувствовал, как его укрывает душное одеяло.

Резкий звонок вырвал его из сна. Он вздрогнул от неожиданности, и книга шумно упала на пол переплетом вверх. Лаубе поморщился: он любил книги, а такое падение наверняка испортит переплет. Обидно.

Лаубе не удивился, когда, открыв дверь, увидел фрау Майер. Да, она никогда не заходила к нему, но звонок был так резок и сердит, так самодоволен и уверен, что звонить могла только она. Лаубе даже улыбнулся, подумав, как звонок оказался похож на женщину. Фрау Майер, видимо, не так поняла его улыбку, потому что счастливо расплылась в ответ, залепетала что-то голоском маленькой девочки.

– Прошу, проходите, – спохватился Лаубе и проводил нежданную визитершу в гостиную. – Хотите холодного чаю? Очень хорошо помогает от жары, я только им и спасаюсь.

– Чай? – фрау Майер картинно подняла выщипанные и подрисованные черным карандашом бровки. – Конечно, если вас не затруднит.

Она продолжала говорить голоском маленькой девочки, и Лаубе почувствовал себя неуютно. Он поторопился за чаем, кубиками льда и вазочкой с песочным печеньем. На всякий случай захватил еще графин с лимонадом.

Фрау Майер пила чай, манерно отставив в сторону пухлый мизинец, чем приводила Лаубе почти в состояние бешенства. Он терпеть не мог подобных претензий на воспитание высшего света. Фрау Майер с ее практичной одеждой для дочери, любовью к сплетням и скандалам была обычной мещанкой, получившей небольшое образование и резво выскочившей замуж, чтобы обеспечить себя на всю жизнь определенным статусом и положением в обществе. Ей не повезло – муж быстро умер, а другого не подвернулось. Что ж, таких фрау Майер было множество, но большинство из них принимали свою судьбу безропотно, не приставали к соседям с голоском маленькой девочки и не отставляли мизинец, если им случалось пить чай на людях.

– Чем обязан? – Лаубе хотел, чтобы она сказала наконец за чем пришла, да и убиралась вон, оставив его с жарой и книгой. Его передергивало от отвращения каждый раз, когда он видел ее отставленный в сторону мизинец. Нагло кокетливый, толстый и глупый.

Странное дело, но Лаубе казалось, что он уже где-то видел этот мизинец. Точно так же отставленный в сторону, толстый и глупый. Но фрау Майер никогда не пила с ним чай. И все же… все же… Этот мизинец скребся в уголке памяти, как раз в том уголке, где скрывались букеты полевых цветов.

Лаубе мотнул головой. От жары уже стало мерещиться всякое. Или это возраст? А, может, одиночество?

И тут фрау Майер заговорила. Лаубе даже не сразу поверил своим ушам. Все было так дико и странно, будто он попал в другой мир. «Зазеркалье, вот что это такое! – в ужасе подумал Лаубе. – А, может, это у нее от жары? Может, на нее тоже жара влияет?»