Клэй Чэпмен – Что это за мать... (страница 46)

Звук по-разному распространяется в воздухе в зависимости от сезона. Холодный зимний воздух гораздо лучше усиливает шумы, чем летняя влажность.

Как только температура опускается ниже нуля, атмосфера становится хрустящей, затачиваясь, как нож о точильный камень.

Простой крик цапли может прорезать мили холодного воздуха, достигая расстояний, недоступных летом. Звуки, будто ребенок плачет у воды.

Ты всегда плакал. Всегда был голоден. Всегда кричал, требуя больше от своей матери.

Ты жаждал Грейс так, как раньше не жаждал. Твои крошечные руки хватали воздух, как только она входила в комнату. Твои пухлые руки тянулись к ней, куда бы она ни пошла, будто она была солнцем, а твои руки — цветами, отчаянно нуждающимися в тепле. Только мать могла дать его. Я пытался, но тебе всегда была нужна она.

— Грейс, пожалуйста — просто подержи его.

Она никогда не отвечала.

Никогда не смотрела.

— Ты хотя бы попробуешь? Ненадолго? Может, тебе понравится...

Ты успокаивался, только когда мы держали тебя. Между тобой и нами должен был быть постоянный контакт. Когда ты наконец затихал, и я думал, что ты уснул, я начинал мучительный процесс освобождения, вынимая тебя из рук и как можно осторожнее кладя в кроватку... но как только я отпускал тебя, ты снова начинал кричать.

Весь этот плач.

Ты был чайником на полном кипении, выпуская горячий пар. Вся кровь приливала к голове, щеки становились темно-фиолетовыми. Я думал, ты лопнешь, как клещ, переполненный кровью, готовый лопнуть от малейшего нажатия. У нас не было выбора, кроме как держать тебя.

—

Мы так много не спали. Грейс больше всех. Ты нуждался в ней так, как я не мог понять, но разве не все дети нуждаются в своих матерях? Чем ты отличался?

Я видел, как ее глаза проваливаются в орбиты. Как щеки вваливаются к зубам. Как десны отступают. Она выглядела такой изможденной. Так... опустошенной. Ее кожа сухая, как пергамент. Я пытался покупать лосьоны в магазине, но бутылки оставались нераспечатанными, скапливаясь.

Все, чего я хотел, — помочь. Как я мог это исправить? Вернуть все, как было?

Как же звучала та история?

—

Грейс и я почти не разговаривали к тому времени. Единственный звук в нашем доме исходил от тебя, кричавшего, чтобы мы взяли тебя на руки. Твоя мать никогда не произносила твое имя. Вслух.

Но ты был в наших мыслях.

Всегда в мыслях.

—

Теперь она позволяла тебе плакать часами.

— Ты не можешь просто взять его? — спрашивал я, почти умоляя. — Хотя бы пока он не успокоится?

Она поворачивала голову ко мне и просто смотрела, не говоря ни слова. Когда она смотрела на меня так, меня всегда пробирал холод.

Что она видела? Во мне? На кого она вообще смотрела в те моменты?

—

Мне пришлось самому разбираться, что тебе нужно. Я постепенно научился различать виды плача, понимая, какая нота что означает.

Выстрел из ружья — голод.

Воющая сирена — грязный подгузник.

Свист чайника — одиночество.

Ношение тебя всегда успокаивало. У меня не было другого выбора. Я брал тебя на руки, и мы просто ходили по коридорам нашего дома часами, туда-сюда.

Я пытался убаюкать тебя песней. Тебе очень нравились колыбельные.

— Шёл я однажды, разговаривал сам с собой, и сказал себе самому: «Смотри за собой, береги себя, ведь никто о тебе не позаботится…»

Иногда то, что мы думаем, будто держим лишь в голове, вдруг выползает наружу, находя путь из нашего разума. Эти мысли вырываются через рот, как пузыри воздуха, проскальзывающие сквозь губы под водой. Я напевал тебе колыбельную по всему дому, думая, что никто больше не слышит.

— Я ответил себе и сказал себе в том же духе: «Смотри за собой или не смотри — всё будет так же!»

Грейс подхватывала обрывки детских стишков, доносившихся из коридора, слушая, будто песня была обломком, плывущим по реке.

— Что ты делаешь? — Это прозвучало как обвинение. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз слышал голос твоей матери? Я так по нему скучал.

— Просто пою. — Я протянул тебя к ней. — Хочешь подержать его немного—

Твоя мать развернулась и ушла.

—

— Жил-был мальчик, он живёт в своей коже. Когда он вылезет, ты можешь залезть!

—

Время в нашем доме текло гораздо медленнее. Дни сливались воедино. Могли пройти недели, месяцы с твоего дня рождения. Но мы должны были держаться. Нам нужно было сохранять связь.

Нам нужно было оставаться втроём — это магическое число.

Так что я придумывал отговорки. У Скайлера простуда. Какая-то зараза ходит… Грейс просто не в себе последнее время. Ей нужно отдохнуть…  Никто никогда не задавал вопросов и не осуждал нас.

Никто не сомневался.

Но этот дом… Воздух здесь больше не шевелился. Когда ты растешь в этих краях, привыкаешь к влажности. Это просто часть жизни на Юге. Но эта жара была другого рода. Я никогда не чувствовал, чтобы воздух становился таким густым, как подливка, замешанная с слишком большим количеством крахмала.

Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что влажность исходит от тебя, Скайлер…

—

Моя ферма по выращиванию мягкотелых крабов не принесла особых результатов. Большинство моих линяющих особей погибли. Они съели друг друга. Как только один начинал линять, остальные набрасывались, разрывая его клешнями и пожирая, пока никого не оставалось.

Я просто не уделял этому достаточно внимания. Видимо, моей мечте о садке для линьки во дворе придётся подождать ещё день. Кроме того, у меня были дела поважнее. У меня был ты, сынок.

Заботиться о тебе было работой на полный день.

—

Ты больше не хотел играть со своими старыми игрушками. Каждый раз, когда я укладывал тебя, чтобы дать отдохнуть своим уставшим рукам, я протягивал тебе пластиковую погремушку или одну из твоих плюшевых зверюшек. — Как насчёт этого?

Ты швырял их через всю комнату и начинал реветь.

реветь

реветь

—

Прорезывание зубов давалось тяжело. Должно быть, это было очень больно, судя по твоему рёву. Я перепробовал всё. Бензокаин. Замороженные кольца для зубов.

Я просовывал указательный палец тебе в рот и водил им по резиновому гребню дёсен, надеясь помассировать их. Может, почувствую, не прорезается ли уже зубик снизу.

Во всех книгах для родителей говорится, что первым обычно появляется один из нижних центральных резцов, так что я был немного ошеломлён, нащупав костяной выступ на верхней десне.

И уж точно не ожидал порезаться об него, но—

Сюрприз.

—