Клэй Чэпмен – Что это за мать... (страница 26)

Мальчик смотрит на нас, не говоря ни слова.

Скайлер.

Внезапно ребенок бросается ко мне. Его руки обвивают меня так быстро, что я не успеваю среагировать. Он такой хрупкий. На его костях почти нет мяса. Ребра выступают на голом торсе, словно перекладины старой лестницы. Он дрожит. Он такой холодный. И мокрый. Липкий. Его хватка неожиданно сильная, и мне приходится удерживать равновесие.

Как? Как это... как все это вообще возможно?

— Все в порядке. — Генри опускается рядом и осторожно освобождает меня от объятий Скайлера. Он говорит тихо, мягко, чтобы не напугать ребенка. — Все хорошо... я здесь.

Мальчик отпускает меня. Движение резкое, неуклюжее. На мгновение его руки замирают в воздухе, пустые, раскинутые, будто он хочет, нуждается в объятиях.

Папочка...

Клянусь, я слышу, как он это говорит, но в его голосе что-то неестественное. Я не вижу, чтобы шевелились его губы, будто слово прозвучало откуда-то извне, произнесенное чужим ртом.

Но это он. Настоящий. Мальчик — не просто мальчик, а Скайлер — утыкается лицом в шею Генри. Будто пытается вжаться в плоть отца.

— Все хорошо, — говорит Генри. — Ты в безопасности...

Он кладет руку на затылок сына и поднимает взгляд на меня. Я не могу разглядеть его выражение, не вижу его глаз. На мгновение, всего на вдох, мне становится страшно.

— Ты в безопасности, — говорит он, словно читая мои мысли. Но обращается не ко мне...

А к своему сыну.

Сколько же времени Генри прятал Скайлера здесь?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИСТОРИЯ СКАЙЛЕРА

Ты был рожден из любви, Скайлер. Для тебя важно знать, что ты создан из лучших частей твоей матери и меня. Ты был не чем иным, как чудом, сынок. Откровением.

Когда я пытаюсь передать всю невероятность твоего существования, мне всегда не хватает слов. Как мне рассказать твою историю? С чего вообще начать?

Жили-были…?

Слова никогда не будут достаточны для тебя. Поверь мне — я пробовал. Слова всегда подводят. Я даже не могу правильно начать эту историю. Твою историю. Казалось бы, это должно быть просто: закрыть глаза, сделать вдох и начать. Но я всегда теряюсь где-то по пути.

Говорят, третий раз — заговорённый. Будем надеяться, что это правда.

Впервые я увидел тебя на УЗИ Грейс. Почему бы не начать твою историю отсюда? Ты никогда не должен был стать легкой беременностью. Правда в том, что ты был не первым. До тебя было несколько ложных стартов. Мы мельком видели будущее, о котором мечтали, но судьба всегда вмешивалась. Это выматывает. Особенно твою мать.

Привычное невынашивание беременности , — сказал врач. Все, чего я хотел, — чтобы хоть кто-то из них посмотрел мне в глаза и объяснил простыми словами: Почему мы? Почему наша семья? Пожалуйста, просто скажите, что мы сделали не так?

К тому времени, как мы с твоей матерью узнали, что ты появишься, я, боюсь признать, был напуган. Напуган тобой , Скайлер. Я никогда не говорил об этом Грейс, но я не знал, смогу ли пройти через это снова. Цена казалась слишком высокой. С каждым выкидышем она теряла часть себя. Что-то важное. Я начал бояться, что если потеряем тебя, от нее уже ничего не останется.

Но это никогда не останавливало нас от желания этой жизни. Желания семьи.

Желания тебя , Скайлер.

Я разглядел тебя на мониторе — размытое серое пятно, кружащееся по экрану, — и, клянусь, все изменилось . Я старался не смотреть. Не хотел видеть. Ты разобьешь нам сердце, я просто знал. Если я не увижу тебя, думал я, ты не будешь настоящим. Всего лишь плодом моего воображения.

Конечно, я подсмотрел. Я всегда был бессилен перед тобой, Скайлер, даже тогда.

На сонограмме ты выглядел как призрак. В ту секунду, когда я увидел размытый контур твоего тельца, похожего на боб, я подумал: Этот мальчишка будет преследовать меня?

Твоя мать считала, что ты больше похож на ураган. УЗИ было радаром, сканирующим Атлантику, а ты — кружащимся штормом, движущимся к нам, которому оставалось семь месяцев до выхода на сушу. Ураган Скайлер . Самый яростный шторм, который когда-либо видела эта семья.

Было ли это твоим началом? Или твоя история начинается еще раньше? Возможно, тебе нужно углубиться дальше. Как далеко мне нужно заглянуть, чтобы добраться до самого корня тебя, Скайлер?

Что, если все эти выкидыши были необходимы, чтобы найти тебя ? Что, если это был способ Бога сказать, что ни один из тех других детей не стал бы тобой ?

Нет, не этот… Извини, и не этот… Нет, ни этот, ни тот.

А потом, наконец, после всего, Он говорит — Да, вот этот! Это тот самый ребенок.

Этот — полностью ваш…

Ты никогда не знал свою мать. Ее волосы цвета меда и пшеницы всегда падали на лицо, когда она говорила. У нее была дурная привычка жевать кончики, но мне это казалось милым.

В зависимости от света, ее лицо было усыпано веснушками. На холоде они исчезали.

Она была стихией, силой природы. Моей дикой феей.

У тебя были ее глаза.

А что ты взял от меня?

Летом, когда обрушился ураган Одри, в наш чердак пробрались бумажные осы. Они построили улей из пережеванной древесины вдоль стропил — ячеистую колыбель для своей королевы. Гнездо разбухало все лето, растягиваясь от балки, как раздувшийся живот прямо над нашей спальней.

— Слышишь? — спросила однажды ночью Грейс в постели, выключив свет. — Это жужжание?

— Я ничего не слышу… — Я уже почти засыпал, уносился в сон.

— Вот. — Грейс подняла шею к потолку, указывая на улей над нашими головами.

На следующее утро я поднялся на чердак, и конечно же, он был там. Этот жужжащий живот был гораздо громче в тесном пространстве. Он заполнял весь чердак.

Объемный звук.

Я не слышал этих вибраций снова до твоего УЗИ. Для меня ты звучал как пчелы, жужжащие в утробе. Когда я спросил медсестру, что это, она сказала, что это называется маточный soufflé  — тихий шум крови, циркулирующей через матку. Но я слышал только хлопанье сотни осиных крыльев.

Ты был зачат под этим осиным гнездом?

Или твоя жизнь действительно началась в утином шалаше?

Найди маяк на Стингрей-Пойнт. Если держать его луч по правому борту, ты найдешь устье реки Пьянкатанк. Это не самая большая река, конечно. Не более чем эстуарий, чьи течения встречаются с океанским приливом. Ее смешанная солоноватая вода извивается вглубь суши, идя параллельно Раппаханнок в нескольких милях к северу. Две реки образуют полуостров, выступающий из Вирджинии, как обвиняющий палец, укоряющий океан.

Дом моей семьи был на верхнем суставе, менее чем в паре миль от Чесапика. Наш дом всегда был открыт для самых суровых стихий. Сильные дожди, ураганы. Какая бы погода ни налетала, мы встречали ее первыми.

Я вырос в этом доме. Мне было суждено однажды вырастить в нем свою собственную семью.

К марту, когда погода прогревается после зимы, первыми предвестниками весны становятся скопы, строящие гнезда вдоль водных путей. Рыбные ястребы гнездятся на вершинах канальных маркеров. Скворцы начинают щебетать, гракли — каркать. Их горла раскрываются, и они визжат с каждым взмахом крыльев.

Моя мать начинала сажать в начале весны, размечая почву для каждого овоща, который мог вырасти в тесных пределах ее участка.

Картошка говорит: «Если посадишь меня в марте — ты шутишь надо мной. Если посадишь в апреле — я вырасту, раз, два, три!»

Я был воспитан этой рекой. Большинство детей, которых я знал, оставались на попечении телевизора, пока их родители работали на каких-то подработках, но вода всегда присматривала за мной.

У меня никогда не было домика на дереве, но у меня точно был утиный шалаш. Он возвышался над нашим домом полвека, выдерживая паводки от пятнадцати разных ураганов, принимая на себя удары сильных ветров и суровых зим. Шалаш стоит на четырех столбах, вбитых в русло реки и залитых бетоном, с полом из толстых досок. Его крыша сделана из обработанного дуба. Заросли ивы покрывают его каркас, маскируя искусственную оболочку под естественный вид, будто это всего лишь участок камыша, выросшего из воды.

Рассвет выгоняет крякв из гнезд и отправляет их стаями в небо. Солнце всегда бросает свой первый свет сзади. Создает идеальную тень, в которой может спрятаться охотник. В шалаше могут уместиться до трех человек. Они направляют свою лодку в водяной гараж и ждут птиц.

Я всегда знал, что в том шалаше прячутся мужчины, сливаясь с кустами и болотом. Я готов был поклясться, что чувствовал их взгляды на себе. Слыша их утиные манки, я всегда думал, что эти охотники смеются надо мной. Дразнят меня.

Каждое утро, на протяжении всего сезона охоты, резкий грохот ружей разрывал прохладный утренний воздух. Звучало, как надвигающаяся буря без облаков, тяжелая и звучная. С каждым выстрелом я видел, как утка мгновенно обмякала в воздухе. Они падали в воду с тяжелым плюхом .

Я никогда не брал в руки ружье, предпочитая страницы книги ремингтону. Большинство мужчин чувствовали эту мою тревогу. Это делало меня такой же мишенью, как и эти чертовы утки. Никто не знал, что со мной делать. Ни моя мать. Уж точно не мой отец, где бы он ни был. Ни один из отцов в моей жизни. Уроды всегда были в сезоне, поэтому мне приходилось прятаться, чтобы выжить.