Клэр Уитфилд – Падшие люди (страница 55)

– Мы это не раз обсуждали, насколько я помню, – а я помню, хоть ты и думаешь, что я теперь слаба умом. Только душу мне рвешь каждый раз, дорогая. Сколько можно?

Я собралась было возразить, но она не дала мне и рта раскрыть.

– В Лондон, словно крысы, стекаются всякие отбросы – пьяницы, бродяги, развратные женщины. А в больницах людей расчленяют, так и знай! Отрывают руки-ноги, вспарывают. Тебе это по нраву?

– Так что же? Всю жизнь торчать здесь? Мне двадцать семь лет. Если у меня получится стать медсестрой, я смогу неплохо зарабатывать, нам с тобой хватит.

Бабушка остановила на мне взгляд своих белесо-голубых глаз.

– Ох-ох! Не в деньгах дело. А в том, что тебе не терпится освободиться от наставлений, без которых ты пропадешь. Меня в дрожь бросает, как подумаю, во что ты хочешь ввязаться. У тебя же нет силы воли. Греховность легко проникает в тебя. Но пока ты здесь, я могу удержать тебя от греха; вдвоем мы не допустим твоего падения. Хорошо, что твоего дедушки нет с нами. Его бы удар хватил, если б он узнал, что ты хочешь меня покинуть.

Ее белые, как бумага, пальцы все быстрее и быстрее перебирали четки. Я с тоской посмотрела на дыру в витраже, жалея, что не могу вылететь через нее, как муха. Церковь огласили бабушкины всхлипы. Известный трюк: она всегда начинала плакать, когда хотела уйти от разговора.

– Прошу тебя… не надо, не плачь. – Я накрыла ее руку своей ладонью, хоть жест мой и не был искренним. Я не любила прикасаться к ней – делала это только из чувства долга.

– Дурёха! Ты ведь жизни не знаешь! – сердито воскликнула бабушка, выдернув из-под моей ладони свою маленькую холодную руку.

– Так позволь мне уехать! – настаивала я.

На ее лице отразилось презрение.

Я огляделась вокруг. Никто не видел, как я пытаюсь подавить обиду.

– Откуда я могу что-то знать, если ты не выпускаешь меня из дома? – сквозь зубы процедила я.

– Отведи меня домой.

В глубине души я уже знала, как поступлю. Но теперь душе предстояло убедить разум. Упорно противясь моим желаниям и устремлениям, бабушка сама предрешила свою участь. Она ведь не всегда была такой, при дедушке уж точно. Он был более либеральным по отношению ко мне, и она уважала его мужской авторитет. В общем, девицам, как я убедилась на собственной шкуре, следует опасаться ревности вырастивших их женщин, ибо те, обрекая себя на затворничество, всеми правдами и неправдами стараются удержать воспитанниц при себе в качестве компаньонок.

В последние месяцы здоровье бабушки стало ухудшаться. Она быстро уставала, постоянно жаловалась на жар и недомогание, в основном чтобы привлечь к себе внимание. Местный доктор привык к частым вызовам, он посылал меня в аптеку за тонизирующим средством, которое я могла бы купить и без его предписаний, стоило ей попросить. Бабушка была несносна. Доктор, я знала, считал, что у меня ангельское терпение. Нередко бабушка забывалась и называла меня Кристабель (так звали мою мать). А когда она понимала, что я не Кристабель, ею овладевали апатия и печаль. Ночами она бродила по дому, все искала дедушку, а я приводила ее обратно в спальню и дверь запирала на замок, – как сейчас миссис Уиггс запирает меня. Есть ли разница между тем, чтобы запирать в комнате старую женщину ради ее безопасности, и тем, чтобы помочь ей отправиться к Господу? На мой взгляд, небольшая.

Я часто взывала в мольбах к Всевышнему, но, кажется, на них ответил дьявол. Я молила о возможности уехать, и такая возможность появилась три дня спустя. Как-то я зашла в сарай для пересадки растений. Мне нужна была садовая лопатка, чтобы заровнять ямку, которую выкопал в саду какой-то зверек. И пока я рылась в куче ржавеющего садового инвентаря, со старой полки (дедушка был не самым искусным плотником) на голову мне свалилась коробка. Коробка с пропитанными мышьяком липкими лентами от мух.

В тот вечер бабушка сказала, что будет ужинать в постели. Обычно я подавала ей бульон с хлебом, иногда еще кусочек баранины, если она могла его проглотить. Я отмочила липкие ленты в воде, и на этой воде приготовила бульон. Поднимаясь с подносом на второй этаж, я, надо признать, испытывала волнение по поводу того грандиозного события, которое скоро должно было произойти. С каждым шагом я думала про себя: нет, не смогу, она не станет есть, ничего не получится. Господь еще мог вмешаться.

Но после первого же вечера бабушка совсем слегла и уже не вставала. Я кормила ее отравленным бульоном каждый день до самого конца.

В последнюю ночь, когда она уже совсем ослабла, я, стоя на лестничной площадке, услышала, как она кашляет. Я поспешила к ее двери, но в комнату входить не стала – просто послушала, как она давится кашлем. Потом сбежала по лестнице вниз, через черный ход выскочила во двор и помчалась в дальний конец сада. Взяла в сарае для рассады большую лопату и стала рыть яму. Копала, копала и копала. Земля была твердая, но это не имело значения. Пошел дождь, а я все рыла и рыла яму в саду. Молилась о помощи, клялась, что сожалею о содеянном зле. Обещала, что, если ничего не получится, никогда больше не сделаю ничего подобного. Потом, насквозь мокрая, уселась прямо на земле. Под ногтями у меня скопилась грязь, потому как, устав орудовать лопатой, я стала выковыривать землю голыми руками. Яма получилась неглубокая. Никудышная я была копальщица.

Когда я наконец набралась храбрости и вошла к бабушке, она уже не дышала. Ее белое лицо посерело, открытые глаза вперились в потолок. Серебристо-белые волосы разлохматились и спутались оттого, что она металась в предсмертной агонии. Раззявленный рот застыл в безмолвном крике. Он был перекошен, словно что-то или кто-то, возможно мой сообщник, дьявол, нагнал в нее ветер, заставляя разжать губы, а затем запустил туда руку и забрал ее душу. Оставшиеся липкие ленты я отнесла в сад, бросила их в яму и засыпала землей. Мне казалось, я и есть та самая муха, а это – мое разбитое окно, путь на волю.

35

Тело миссис Уиггс вместе с ее отяжелевшими конечностями и широкими юбками я запихнула в буфет. Мною владела умопомрачительная паника; всякие здравые мысли, что еще оставались, рассыпались в прах. Я злилась на экономку. Если б она дала мне уйти, не погибла бы. Я отказывалась признать свою вину. Она сама была виновата. Я просто защищалась. Если б она не препятствовала мне, уцелела бы. Да, наверно, вовсю проклинала бы меня, но была бы жива и благоденствовала при своем сынке-изувере.

Ее юбки все вываливались из шкафа прямо мне в лицо, словно насмехались надо мной; слишком пышные, они не вмещались в буфет. Старомодные привычки этой женщины продолжали воевать со мной даже после ее смерти. Мысли мои стали беспорядочными, безрассудными, перемежались неоправданными взлетами оптимизма. Мне бы только добраться до моего поверенного, раздобыть немного денег, он бы мне помог. Я уехала бы за границу, укрылась бы во Франции, если надо, пешком добралась бы до Испании. Бежала бы без остановки, пока не свалилась бы с края земли.

Я вытащила из буфета миски для пудинга и фаянсовую посуду, рассовала все это по другим полкам и засунула в нижний отсек ее кровоточащее тело – сложила пополам и запихнула. Я не знала, когда Томас вернется домой вместе с доктором Шивершевым. Но если они войдут и увидят на полу ее труп, они сразу же вызовут полицию. Спрятав ее тело, возможно, я сумею ускользнуть, если буду действовать с умом.

Я представила себя в суде, в тюремной камере. Пытаюсь объяснить, что меня обратили в пленницу против моей воли, со скамьи подсудимых заявляю, что мой супруг и есть Джек Потрошитель – в общем, веду себя как типичная истеричка. Передо мной – ряды бледных, напыщенных мужчин в париках, их серые лица неодобрительно нахмурены. Когда они узнают, что я – дочь проститутки, что я лгала о своем происхождении, чтобы выйти замуж за дворянина, судьба моя будет решена. Выяснится, что я разгуливала по Лондону в мужской одежде, что скорбела по погибшей возлюбленной. Я не увижу завершения суда. Наверняка меня посадят в тюрьму, или повесят, или поместят в сумасшедший дом, правда, там не будет озера, вокруг которого можно прогуляться.

Из буфета капала кровь. Пытаясь вытереть пол без воды и мыла, я только размазывала кровь по всей кухне, пачкала столовое белье. На пустом месте создавала дополнительные улики. Я задыхалась, часто-часто хватая ртом воздух. Старалась вытереть все, что можно. Оставалось надеяться, что Томас не зайдет на кухню, а если зайдет, то не сразу. Подумает, что я сбежала, а миссис Уиггс преследует меня. Он будет ждать ее возвращения и труп обнаружит много позже. Только на это я и рассчитывала. На моем платье краснели пятна крови, руки тоже были в крови. Откидывая волосы с лица, я испачкала кровью щеки. Безнадежная затея.

Стук в парадную дверь разнесся по всему дому, словно раскат грома. Я подумала, что кости мои сейчас рассыплются в прах. Попыталась открыть дверь во двор, но она оказалась заперта на замок, а ключа не было. Если б я хоть немного соображала, смекнула бы, что ключ в кармане у миссис Уиггс, но мне это не пришло в голову. Ступая бесшумно, я поднялась по лестнице обратно в прихожую, на цыпочках пошла к входной двери. Услышала мужские голоса. За матовым стеклом шевелились тени. Это был Томас. Он привел с собой доктора Шивершева, чтобы тот диагностировал у меня сумасшествие. Только я приблизилась к двери, они снова постучали, да так громко, что меня затрясло.