Клэр Ошецки – Совушка (страница 2)

– Ты думаешь, родится ребенок-пес, но ты ошибаешься.

– Не надо потворствовать этим чувствам, милая, – отвечает он. – Это не пойдет тебе на пользу. Не пойдет на пользу ребенку. Ты уже столько лет не произносила подобных слов. Сама же знаешь, это просто сказки. Разве нет?

– Этот ребенок – сова. Если я рожу ее, она меня убьет.

– Не нужно так драматизировать, – говорит мой муж. Его голос натянут. Он начинает терять терпение. – Мы будем любить этого ребенка, – говорит он. – Я уже люблю этого ребенка.

– Если я не избавлюсь от него, я умру.

– Ребенок-сова! Ребенок-пес! Ребенок-убийца! Убийца детей! – кричит мой муж и бьет кулаком по столу.

И тут же извиняется.

– Прости, прости меня, – говорит он. – Боже, мне так стыдно.

Он собирает карты и начинает тасовать с демонстративной небрежностью, а потом решает, что лучше будет извиниться передо мной еще несколько раз.

– Прости меня. Я был неправ. Господи. Ну конечно, тебе страшно. Конечно, тебя мучают сомнения. Внутри тебя растет новый человек. Мы пошли на риск. Мы впервые становимся родителями и не знаем, чего ожидать. Кто бы тут не испугался?

– Послушай меня, – говорю я.

– Жизнь иногда внушает страх. Я понимаю. Правда понимаю. И слушаю. Я люблю тебя.

– Все не так. Это даже не твой ребенок. Его вторая мама – сова.

Мой муж, который ненавидит все, с чем не может разобраться в одно мгновение, и который секунду назад с задумчивым видом перемешивал карты на столе, швыряет колоду через всю кухню. Карты ударяются о стену и разлетаются в разные стороны. Они падают на столешницу, на пол, в раковину, где в мерзкой мутной воде мокнет грязная посуда.

Муж уходит.

Конец игры.

После эпизода со швырянием карт я весь вечер избегаю мужа. Жду, пока он глубоко заснет, и только потом забираюсь в постель. Я лежу рядом с ним, слушаю тихое дыхание, прокручиваю в голове оптимистические прогнозы. Это длится часами, но как же трудно додумать до конца хотя бы одну разумную мысль, когда совенок хлопочет-топочет внутри, прерывая каждое мое размышление бессвязным колдовским чириканьем, пока в голове не воцаряется такой хаос, что сомнений не остается: больше мне никогда не уснуть.

Но в этом я ошибаюсь, потому что следующее, что со мной происходит, – это резкое пробуждение от яркого дневного света, который льется из небольшого окна рядом с кроватью.

Со стороны мужа постель пуста.

Кажется, утро уже далеко не раннее.

О том, чтобы снова заснуть, не может быть и речи, и я решаю немного пройтись. Солнце бьет в глаза, всюду слышится пение плачущих горлиц. Я иду по улице и встречаю женщину, которая рисует маргаритки на своем почтовом ящике. Женщина не обращает на меня внимания. По двору возле ее дома носится кругами маленький песик, такой легковозбудимый, шумный и невоспитанный, какими нередко бывают маленькие собачки. У него во рту красный резиновый мячик. Я иду мимо, и вдруг мы с собакой встречаемся взглядами. Дальше, словно по невысказанной договоренности, пес устремляется за мной. Чтобы не давать ему лишних поводов, я перехожу на другую сторону дороги, но пес упрямо следует за мной, едва не наступая на пятки. Он останавливается, когда останавливаюсь я, и ускоряется, когда я ускоряюсь.

– Прошу прощения? – кричу я женщине, которая рисует маргаритки на почтовом ящике. – Вы не могли бы позвать свою собаку?

Рисующая маргаритки женщина не поднимает глаз, демонстрируя полное погружение в творческий процесс.

Тем временем пес выплевывает красный мячик мне под ноги и начинает вилять хвостом.

Из самых добрых побуждений я поднимаю неописуемо слюнявый мяч и мягко бросаю его в сторону дома, в котором живет пес. Он убегает следом. Мне кажется, я очень изобретательно решила проблему, но в этот самый момент из-за угла выезжает машина и на полной скорости сбивает пса. Ему даже не дают шанса пожаловаться на свою судьбу, одно мгновение – и он мертв. Машина, сбившая его, – это гигантский кадиллак из давно минувших лет с просевшими рессорами. Возможно, именно поэтому водитель не заметил маленькую кочку в виде пса, потому что он проезжает мимо и даже не останавливается. А женщина продолжает рисовать. Я и сама могла бы спокойно идти дальше. По правде говоря, я вообще не виновата. Но внезапно я ловлю себя на том, что перехожу дорогу, с глупым видом останавливаюсь возле женщины и стою до тех пор, пока она не замечает меня.

– Чего вы от меня хотите? – спрашивает женщина.

– Извините, но вашу собаку только что сбила машина.

Я стараюсь говорить мягко. Указываю в сторону мертвого пса.

Женщина презрительно кривится, кожа мелко искрит, как при электрическом разряде.

– Это не моя собака, – говорит женщина. – Я терпеть не могу эту собаку. Она целыми днями гадит на мой газон. У меня вообще нет собак. Погодите-ка. Мне кажется, это вообще никакая не собака. Просто какое-то дерьмо посреди дороги. Что вам нужно? Не вы ли вечно крадете алюминиевые банки из моего мусорного бака? Да, мать твою! Так и есть!

Она толкает меня в грудь.

– Еще раз увижу тебя у своего дома – вынесу ружье, – говорит она. – Вот засранка!

Вернувшись с прогулки домой, я накидываю на плечи куртку, нахожу ключи от машины и уезжаю. Я не записывалась на прием, но, по моим представлениям, женщины там, куда я еду, должны быть готовы к появлению на пороге кого-то вроде меня. Здание приземистое, облицованное кирпичом, и парковка битком. Приходится парковать машину на другой стороне улицы, а потом идти мимо компании людей с плакатами, на которых абортированные плоды увеличены до размеров четырехлетних детей. Клены вдоль улицы кишат вороньем. Вороны смотрят на меня сверху вниз осуждающе, но я не реагирую на их мелкие изобличения. В приемной беременные девочки-подростки держатся за руки со своими лучшими подружками. Из уважения к праву на личную жизнь мы стараемся не смотреть друг другу в глаза. Когда женщина с добрым лицом в вязанном крючком кардигане выкликает мое имя, я следую за ней в маленький, огороженный со всех сторон отсек и рассказываю свою историю. Я рассказываю все от начала до конца: про сову, мою дорогую, лютую и нежную любовницу, про то, что внутри меня растет совенок. Меня бесит звук собственного голоса, который так жалко дрожит. Женщина меня не осуждает. Отсутствие какого-либо осуждения делает ее абсолютно бесполезной для меня. Меня злит, что она, скорее всего, не выскажет свою точку зрения. Я всей душой желаю, чтобы она взяла мои ладони в свои, по-матерински обняла и сказала: «Конечно, ты должна избавиться от этого ребенка». Но она ничего такого не говорит. Ее отчужденность подобна пытке. Слезы наводняют мои глаза.

Женщина с добрым лицом в кардигане протягивает мне упаковку салфеток.

– Милая, никто не может принять это решение за тебя, – говорит она. – Не спеши, плачь сколько понадобится. Поплачь хорошенько, дорогая. Если решишься, дай нам знать. Вот моя визитка.

Она кладет визитку на стол. Дважды стучит по ней пальцем. Потом она выходит в коридор и закрывает за собой дверь, чтобы я могла хорошенько поплакать без посторонних глаз.

Теперь, когда мы снова остались один на один, совенок начинает хлопотать у меня внутри, нашептывать в ухо, убеждать меня отказаться от своей идеи. Говорит, что готовится применить силу, но предпочтет мое содействие. Я молюсь, чтобы случился выкидыш.

На обратном пути домой из клиники я чувствую такое нервное возбуждение, такую рассеянность, что в сознание помимо моей воли протискиваются болезненные воспоминания из детства. Я вспоминаю день, когда папа повез меня в зоопарк.

Мы жили в городе, который люди сентиментально прозвали сонным захолустьем. Так было до тех пор, пока в горах не обнаружили какую-то редкую руду, и наше сонное захолустье в одночасье превратилось в бурно развивающийся город. Когда я родилась, по всему периметру города полыхали кучи промышленных отходов, воздух был отравлен дымом и копотью, и население выросло так стремительно, что город раскололся на враждующие между собой районы. Отец говорил, что есть хорошие районы, где улицы прямые, чистые и освещенные и где люди неотступно подчиняются закону, а есть плохие, где улицы грязные и узкие, по ним толпами бродят барыги и бомжи-дегенераты, а люди живут как дикие звери. Между районами пролегала граница, на которой зарево встречалось с маревом. Мы с родителями жили совсем недалеко от этой границы, в доме грязно-желтого цвета. Выглядывая из одних окон, я видела мир, в котором все выстроено ровно и под прямым углом. В окнах на противоположную сторону мне чудились глаза диких существ, смотрящих на меня неотрывно из густой мерцающей чащи.

Моя мать страдала хроническим орнитозом, заболеванием с сильными кожными проявлениями, из-за которых она стеснялась выходить из дома и в итоге лишилась друзей и поддержки подруг. Я знала, что она меня любит, но сама никогда не была уверена в ответных чувствах, не могла разобраться, действительно ли это любовь или же какая-то раздражающая жалость. Мама всегда ходила с побитым видом, и мне были неприятны прикосновения ее сморщенной нездоровой кожи к моей нежной детской, когда она меня обнимала.

Отец, напротив, был компанейским мужчиной с привлекательной внешностью. Каждый вечер они с друзьями собирались вокруг камина, курили сигары и делились горькими размышлениями о жизни, пока дым завитками не заплывал в каждый уголок дома и не начинал выныривать из кухонных шкафов, когда мы открывали дверцы следующим утром. Маме запрещалось появляться в комнате, в которой собирались мужчины, разве только для того, чтобы подать им ужин или опустошить пепельницы, но мне они всегда были рады. В ту пору я была симпатичной девочкой, очень миниатюрной для своего возраста, почти как маленькая куколка, и папа любил красиво меня одевать и заставлял показывать фокусы. Если его друзьям нравились мои фокусы, папа вознаграждал меня пирожными. Его друзья улыбались, обнажая коричневые зубы, и щипали меня за щеку желтыми от табака пальцами, сильно, до синяков. Время от времени мужчина с широкими мясистыми плечами говорил мне: «Я бы тебя так и съел, малышка! Не хочешь, чтобы я взял тебя и съел, а?» И я отвечала: «Ну уж нет, мистер Жирдяй, я предпочла бы, чтобы вы убрали от меня свои грязные лапы, будьте так любезны». Отец готов был выпороть меня за дерзость, но потом замечал, как смешит его друзей мой смелый, совершенно беспомощный отпор, и вместо этого скармливал мне еще одно пирожное.