Клэр Норт – Пряжа Пенелопы (страница 67)

По палубам кораблей лежат трупы мужчин, хотевших ограбить Итаку. Глаза им прикрыли, но это не остановило целеустремленных чаек и ворон, слетевшихся пировать. Кровь не до конца смыло волнами с их лиц, а вокруг набухающей плоти радостным жужжащим черным облаком роятся мухи. Многие мертвецы остались вооруженными – их прямые обоюдоострые греческие мечи выложены рядом с их же иллирийскими шлемами. У многих оружия нет. Те метательные копья, что полегче, самые ладные мечи и кинжалы, наиболее мелкие доспехи и пригодную обувь с них сняли, и теперь все это припрятано в тайниках итакийских домов.

Один привязан к носу ближайшего корабля: он в полных доспехах, рядом прислонено, будто трость, его копье, руки и ноги вывернуты странными углами под веревками. На горле зияет рана, а глаза остались открытыми и глядят в небо. Некоторым из наблюдателей кажется, что они узнают его, они бормочут его имя. Это разве не Минта, друг одного из женихов? Да, да, Минта, точно – друг Андремона. Что он здесь делает?

Из великих мужей Итаки, которые собрались здесь, первым к трупу подходит Пейсенор. У старика блестят глаза, будто кровавый смрад пробудил его от месячного сна, и теперь он протягивает руку к предмету, висящему на рассеченной шее Минты, и срывает его.

Подходят остальные, Эгиптий и Медон наклоняются, чтобы рассмотреть. Пенелопа стоит в стороне, чтобы запах крови и зрелище бойни не оскорбили ее нежных женских чувств; но она не сводит глаз с группки мужчин.

Это камешек не крупнее мужского большого пальца, с просверленной дыркой, в которую можно просунуть кожаный шнурок.

– Этот камешек, – бормочет кто-то, – этот камень, я его видел раньше. Странное украшение.

– Это камень из руин Трои, – отвечает Медон, холодея, как зимняя ночь. – Такой же носит Андремон.

Вороны клюют тела, лежащие на кораблях, а женщины Итаки собираются на краю берега, но не поют песен.

К тому времени, когда мудрые мужи Итаки маленькой, слегка сбитой с толку процессией возвращаются во дворец Одиссея, уже за полдень. Женихи собрались во дворе, уловив слух о новом кровопролитии, новой битве, ждут, чтобы узнать, что захвачено, что сожжено. Но потом пришли другие вести, странный шепоток: нападавшие уничтожены, их тела валяются на кораблях, это чудо, ужасное, чудовищное чудо.

Телемах широким шагом выходит встретить приближающееся шествие.

– Что произошло? – рявкает он. – Кто убит?

– Разбойники мертвы, – отвечает как в тумане Эгиптий. – Они все мертвы.

– Что? Как они погибли?

Эгиптий просто качает головой, ибо у него нет ответа.

Телемах обращает взор на Пейсенора, тот тоже качает головой. Медон проталкивается вперед; нет времени для вопросов о священном или святотатственном.

За ними везут тело Минты. Его положили на телегу, запряженную ослом, кое-как завернули в обрывок испачканного кровью паруса. Его кладут на землю во дворе перед залом Одиссеева дворца, и женихи постепенно собираются вокруг – и наконец все пространство от стены до ворот забито людьми, желающими видеть, что происходит. Пенелопа учтиво стоит, окруженная служанками: лицо занавешено покрывалом, голова опущена, руки сложены. Ее сын стоит на другой стороне двора с мечом на поясе, оглядывая собравшихся убийственным взором пустынного солнца.

Медон откидывает смятую влажную ткань с лица Минты и с удовольствием слушает аханье и шепоток, пробегающие по толпе женихов.

– Налетчики уничтожены, – объявляет он, наслаждаясь наконец-то тем, что кто-то готов слушать его выступление. – Этого человека нашли среди них. Многим из вас он знаком. Это побратим Андремона.

Медон нашел Андремона взглядом в толпе заранее, еще до того, как заговорил, чтобы теперь указать на него красивым жестом. Я бы похлопала, но это будет чуть безвкусно и поспешно.

Андремон делает шаг вперед. Наверное, сейчас начнет громко возражать. Будет возмущаться, плевать им в лицо, смеяться над обвинениями Медона. Вместо этого он опускается на колени. Он делает это рядом с Минтой и берет в ладони его окровавленное лицо, не обращая внимания на раззявленное горло. Он шепчет мертвецу в уши слова, которые услышит только Аид, и еще мгновение обнимает его, а потом встает, с испачканными кровью руками и лицом.

Потом он произносит:

– Мой брат мертв. Я требую мести.

И его горящие глаза устремляются на Пенелопу. Но она смиренна. Она покорна. Как видно, происходит нечто такое, чего ей не понять.

– Твоего друга нашли с разбойниками, которых убили сами боги, – сурово говорит Медон.

– Если его нашли среди разбойников, так это потому, что он защищал вас! Вас, итакийских овец! Он был воином, он сражался!

– Каждый, кто видел там его тело, ясно понял, что он был не кем иным, как злодеем, союзником этих грабителей, – резко отвечает Медон. – Или ты хочешь подвергнуть сомнению разум всех этих мудрых слуг Одиссея?

Он широким жестом указывает на советников Итаки, получая удовольствие от представления; другую руку держит у груди, сжав кулак.

Андремон колеблется, снова смотрит на труп Минты, смердящий на каменистой земле. Его сердце шепчет извинение – я не знала, что он способен на это, – но у него есть работа, которую надо закончить. Минта бы понял.

– Если этот человек был другом врагов Итаки, то он был предателем по отношению ко мне.

– Предателем, который носил на шее твой драгоценный знак?

Медон раскрывает кулак, в котором лежит испачканный кровью камешек на кожаном шнурке. Андремон невольно поднимает руку к горлу, но там ничего нет. Где он был, когда в последний раз подвеска точно была на его шее? Когда в последний раз он чувствовал ее приятную тяжесть? Так ведь тогда, когда лежал рядом с Леанирой на липкой простыне, она держалась за его оберег и шептала: «Спи, любимый. Спи».

Теперь – только теперь – Андремон начинает понимать.

Леанира стоит в толпе, рядом с ней – Урания.

Почему ее не прогнали с Итаки?

Почему она все еще делила с ним постель?

Старуха должна была следить за коварной пленницей, и все же, и все же вот стоит Леанира, смотрит на Андремона из толпы, без страха, без дрожи. Она давно не чувствует своего тела. Но ее глаза и все, что она ими видит, принадлежат ей.

«Смерть всем грекам».

Однажды на поле боя Андремон почти час, как ему казалось, сражался с одним троянским воином. На самом деле битва заняла примерно полторы минуты, но для боя это и правда очень долго. Когда Андремону наконец выпал шанс нанести смертельный удар, его враг тоже увидел эту возможность – проблеск слабости в собственной броне за миг до того, как Андремон воспользовался им, – и улыбнулся. Он не был рад тому, что умирает, не был впечатлен хитроумием Андремона и не получил от него удовольствия.

«Смерть всем грекам».

Этот троянец, умирая, вероятно, увидел нечто такое, чего давно, давно ждал, и принял его сквозь пелену своей ярости, как может принять отец непокорного сына, который наконец, после нескольких лет отсутствия, возвращается домой.

Так улыбается теперь Андремон Леанире, и наконец он понимает.

Он понимает.

Она не отвечает на его улыбку. Она воспользовалась той небольшой властью, что у нее была. Это совсем непохоже на вкус свободы.

– Размалеванные трусы, – бросает Андремон, глядя на всех, на всех, обводя их рукой. – Мелкие царишки-притязатели. Торговцы рыбой. Корабельные крысы.

– Андремон, ты нарушил все священные законы…

– Вы думаете, что займете трон? Да она убьет вас! Она накормит вас человеческой плотью, заставит вас есть друг друга, как дети Атрея, как Клитемнестра! Вам не укрыться от нее. Вы не доживете до того дня, когда воцаритесь в Итаке.

– …все священные правила гостеприимства, ты напал на наши земли, ты надругался над нашим доверием, ты…

Нож, который достает Андремон, совсем маленький, пригоден для того, чтобы резать мясо, а не для того, чтобы убивать людей. Но он сгодится зарезать женщину, и на миг он не знает, которую из женщин ему убить в то краткое время, что у него осталось. Смотрит на Леаниру, но рука его устремляется к Пенелопе, и, словно его ногами управляет сама Эрида, он разворачивается к царице и бросается на нее.

Вперед выступает Эос.

Она не машет руками, не кричит, никак не выказывает страха. Не кидается Андремону наперерез, не закрывает грудью хозяйку. Она просто оказывается чуть сбоку, чтобы Андремон врезался в нее плечом, пролетая мимо, и он действительно почти не замечает ее в своем всепоглощающем убийственном порыве.

И он почти не замечает, отталкивая ее плечом, как ему под ребра входит кинжал; но замечает, как он выходит, потому что, натолкнувшись на лезвие, он замедляется, разворачивается, спотыкается, рука его с ножом взлетает непонятно куда. Кто-то хватает его, другой валит на землю. Эос отступает, ее кинжал уже спрятан в складках одежды, на хитоне алая полоса.

– Он наткнулся на свой нож, – объясняет она, и, когда это не производит должного воздействия на толпу, Пенелопа поднимает одну руку ко лбу, издает глубокий и звонкий вздох женского отчаяния и оседает на пол в крайне своевременной истерике.

Глава 51

Позднее лето превращается на Итаке в осень.

Медные листья хрустят и крошатся под искривленными деревьями, закаты становятся полированным золотом, свежей алой кровью и потрескавшейся серостью старой кожи. Горячие грозы лета уступают место порывам сырого ветра, а женщины топчут босыми ногами оливки в скользких чанах.