Клэр Норт – Пряжа Пенелопы (страница 53)

– Она знает, что ты имеешь власть, что ты защитница… – начинаю я, но Артемида отмахивается от моих слов.

– Я не люблю разговаривать. Но мне нравится, когда Афина выглядит дурой. А ты? Тебе это зачем?

– Это мое дело.

Она делает неприличный звук, и я щетинюсь, снова думаю о громе и воздаянии, но ее ничто не тревожит, вся власть мира сейчас в ее руках, и она об этом знает. Я устало вздыхаю.

– В Греции три царицы. Думаю, что после них не будет больше знаменитых правительниц.

Артемида хмурится, потом ее лицо разглаживается. Мне кажется, я вижу в ее глазах что-то похожее на жалость, и мы снова сестры, восстающие против тирании Зевса.

– О царица богов, – выдыхает она, – я ведь помню тебя. Когда-то ты была могучей. До того, как поэмы были переиначены по приказу Зевса, до того, как прошлое стало… человеческими придумками. Я помню, как ты шествовала вместе с Табити и Иннаной и мир дрожал под твоими ногами, а смертные поднимали взгляды от своих пещер, расписав руки охрой и кровью, и взывали: «Матерь, Матерь, Матерь». Ты могла обрушить небо на своих врагов и повелеть расступиться морям ради тех, кого любила. Но ты поверила Зевсу, поклялась, что твой брат никогда не предаст тебя. А теперь посмотри на себя: прячешься от небесного взора, чтобы он не увидел следы, которые ты оставляешь на земле.

Мой стыд как боль в животе, как тяжесть моего брата, прижимающего меня к постели, как ожоги и шрамы, которые оставили слезы на моих щеках. Я сама решаю, когда мне выпрямить спину, но это становится тяжело, так тяжело.

– Я… – выговариваю, кое-как подыскивая слова. – Я… Никто из мужчин не должен уйти живым. Ни один из них не должен живым уйти с Итаки. Если станет известно, что женщины Итаки защищают свой остров, то им больше нечего будет защищать. Ты… ты поможешь мне?

Она мгновение думает, потом кивает и встает.

Мой стыд – это мир без дружбы, жизнь без доверия.

Я никогда снова не поверю, не полюблю никакое существо, которое не принадлежит мне. И все же сейчас моя падчерица, которую я ненавижу, берет мою руку в свои и улыбается, и мне приходит в голову, что охотнику, вероятно, известно милосердие, когда он целится, чтобы убить жертву одним-единственным метким выстрелом.

– И оденься, пожалуйста, – добавляю я в тишине, повисшей между нами.

Артемида надувает щеки, высовывает язык, и я понимаю, что она будет сражаться, когда луна вновь взойдет над Итакой.

Глава 39

Ну что ж, посмотрим на изменчивое море. На севере, на носу своего корабля, сидит хмурый Орест, а его воины рыскают по западным островам. Они уже много дней заняты этим, недели, месяцы, преследуя его мать. Он сомневается, что они ее найдут. Он не может представить себя царем. Эта идея не выводит его из равновесия так, как выводит из равновесия всех, кто его окружает, но, поскольку он человек, желающий угождать, он молчит.

На востоке Менелай сидит, положив ноги на стол, сжимая в руке, как оружие, чашу с водой и вином, и говорит: «Кто еще поддержит меня, если, конечно, мне придется заявить свои права?» Потом он улыбается. Менелай улыбается очень-очень редко.

На юге Калипсо говорит: «Я сделаю тебя богом», и на мгновение – больше чем на мгновение – Одиссей задумывается над этим. Потом качает головой. Что он будет за бог, если его сделает богом женщина?

А на западе Леанира идет через зал дворца царей Итаки, забирает пустую чашу со стола перед Андремоном, и он не моргает, никак не откликается на ее присутствие, не смотрит в ее сторону.

Автоноя вздыхает и говорит:

– Вот это насвинячили, придется щетками мыть, придется…

Леанира достает ведра с водой из колодца под полночными звездами.

Эвриклея бормочет:

– Шалавы.

Леанира держит барана, пока Эос перерезает ему горло.

Антиной кричит:

– Как продвигается саван? Наверняка ты лучше двигаешься туда-сюда под покрывалом, чем двигаешь туда-сюда челнок!

Леанира и Меланта несут ткацкий станок Пенелопы в ее покои. Леанира стирает со столов слюну пьяных мужчин, отбрасывает их руки со своих бедер, кидает в огонь сухой хворост, убирает вокруг очага золу, стирает в ручье хитоны, ловит крысу, помешивает еду, чистит рыбу, забрасывает землей выгребную яму. Она бросает кости и жирный хлеб, которые ели женихи, свиньям и собакам, чайкам и воронам, пирующим за воротами.

За стенами дворца поет Эвримах:

– И та-а-ак пала древняя Тро-о-оя-а-а…

У ворот дворца Антиной наклоняется к Амфиному и говорит:

– Никого не впечатляет твоя притворная воинственность, воин. Совсем никого.

В маленькой угловой комнатке Кенамон поднимает глаза к небу и задается вопросом, слышат ли его боги Египта в этой чужой стране. Они услышали бы, если бы хотели слушать, хоть голос его звучал глухо и мало их занимал.

Леанира сидит у ручейка, который течет в море, а вокруг нее поют свою полночную песнь цикады. Она моет ноги и руки и никак не может избавиться от запаха дыма. Она принимает решение и гасит свой светильник.

В темноте, ведя рукой по стене, по памяти она пробирается через дворец Одиссея. Куда она направляется? Может быть, за ножом? За оружием, чтобы убить свою боль или убить другого, кто причиняет боль?

Я иду за ней с любопытством, но она не вооружается, подобно Клитемнестре, а идет святотатственной дорогой – в покои, где спят мужчины. Только некоторые из женихов ночуют во дворце: те, кто считается самым уважаемым, те, кому некуда идти, и те, у кого на Итаке нет родственников и друзей. К Андремону все это не относится, но он выиграл место во дворце в кости у человека, который теперь принужден ночевать в городе, в том грязном доме, где раньше ночевал Андремон.

Она узнает его дверь по старому потрескавшемуся дереву, по звуку, с которым полотно скребет о каменный пол, по его запаху внутри. Он спит, а потом, почувствовав ее присутствие в комнате, просыпается, нащупывая нож у изголовья. Затем моргает, видит ее очертания на фоне темноты и слышит, как она шепчет его имя.

– Андремон, – выдыхает она, усаживаясь на него, – я выбираю тебя.

Он мгновение колеблется, все еще держа нож. Потом отпускает его. Проводит рукой по ее груди, шее, губам, волосам. Потом хватает ее, приближает ее лицо к своему, целует и отталкивает, все еще не отпуская ее пальцев.

– Я тебе не верю, – говорит он.

Она не вздрагивает от его прикосновения. Ее правая рука лежит на его сердце, левая берется за камешек, который он носит на шее, его кусочек Трои.

– Я знаю, где Пенелопа хранит свое сокровище. Золото, данное Одиссею его дедом. Награбленное ими и то, что она копит. Я знаю…

Он хватает ее крепче, и даже у нее не получается не скривиться от боли. Он приподнимает голову, будто хочет укусить.

– Я не верю тебе.

Она перехватывает его запястье, держит, пока он не ослабляет хватку, а потом говорит:

– Я тебе докажу.

Глава 40

В темноте Пенелопа стучит в дверь Электры. Ей открывает одна из служанок Электры, чье лицо тоже вымазано пеплом, видит Пенелопу и просто говорит:

– Подожди.

Совершенно возмутительно, что царицу заставляют ждать в ее собственном дворце, и на мгновение Пенелопа задыхается от гнева. Но потом она выдыхает, медленно, спокойно, и прикрывает глаза, и ждет, пока дверь не открывается снова.

– Добрая царица.

Электра сидит лицом к окну, наполовину повернувшись спиной к посетительнице. На миг Пенелопе кажется, что она видит Антиклею, точно в той же позе, что и микенская царевна, почти утопившую свою скорбь, с сердцем, уже погруженным в алую глубину.

– Прости, что заставила тебя ждать. Я молилась.

Она не молилась.

– Конечно, – отвечает негромко Пенелопа и кивает: – А я прошу прощения за то, что потревожила тебя в такой час, но побоялась, что оказываю тебе недостаточно внимания, а ты самый важный мой гость.

Мановением руки Электра отмахивается от этой идеи.

– Ты самая внимательная хозяйка и не посрамила наших ожиданий.

Пенелопа смотрит на ждущих служанок, и, видя это, Электра отпускает их кивком головы: они уходят, но она не предлагает Пенелопе сесть.

– Есть новости от твоего брата? – спрашивает наконец Пенелопа.

Электра качает головой.

– Я ожидаю вскорости получить от него хорошие вести.

– Конечно. А ты здорова?

Снова небрежный жест: этот вопрос слишком неважен, чтобы на него отвечать. Пенелопа хочет вздохнуть, досадливо выпустить накопленный воздух, но осекается и вместо этого говорит:

– Я слышала, что твой человек – кажется, его зовут Пилад – все еще обыскивает гавань. Мои советники говорят, что твои воины продолжают ходить дозором по Итаке.

– Есть те, кто помог моей матери сбежать, – отвечает Электра голосом, легким, как лето. – Другие, которых нужно наказать.